Литературно-художественный и публицистический журнал

 
 

Проталина\1-4\16
О журнале
Редакция
Контакты
Подписка
Авторы
Новости
Наши встречи
Наши награды
Наша анкета
Проталина\1-4\15
Проталина\3-4\14
Проталина\1-2\14
Проталина\1-2\13
Проталина\3-4\12
Проталина\1-2\12
Проталина\3-4\11
Проталина\1-2\11
Проталина\3-4\10
Проталина\2\10
Проталина\1\10
Проталина\4\09
Проталина\2-3\09
Проталина\1\09
Проталина\3\08
Проталина\2\08
Проталина\1\08

 

 

 

________________________

 

 

________________________

Ирина Панаева-Римская

 

В ненастье зрели лимоны

 

Светлой памяти родителей посвящаю

 

Канун субботы

Я уходила из больницы от близкого человека, который медленно возвращался к жизни после операции. Отрешенный и неподвижный, он лежал под капельницей. Рядом, в большом кожаном кресле, устроилась медсестра на дежурство. А мне нужно было еще к больной маме. Я окунулась в тепло южной ночи, стараясь отогнать тревогу.

Навстречу, к больнице, двигался нескончаемый поток людей. Шли семьями и кампаниями, с сумками и цветами, с колясками и маленькими детьми, шли светские и религиозные, евреи и арабы, молодые и пожилые. Они располагались везде: на скамейках, около здания, они растекались по коридорам и больничным палатам. Они все хотели быть со своими близкими и друзьями.

По дороге я думала, как он там один. До утра с ним только медсестра.

Ночь обостряет и обнажает чувства. Ночью многое открывается. Она тревожит и будоражит. Переживания достигают пика, выясняются отношения, совершаются убийства. Ночами происходит зачатие жизни, и ночами приходит смерть.

Именно ночью ощущаешь свое одиночество перед космосом, перед вечностью, перед смертью. Этот страх гонит людей куда-то: в компании и ночные заведения, в поездки и походы, и, наконец, в супружескую постель.

Когда ты болен, ночь особенно тяжела.

На следующий день мне рассказывал муж, что у больного парня бесконечные друзья сидели до двух часов ночи (пили чай, тихо смотрели телевизор, просто сидели и молчали), а потом, с пяти часов утра, поток посетителей возобновился. Мобильные телефоны у всех работали круглосуточно. К солдату являлись повзводно: уходит один взвод, приходит другой.

Арабские семьи с огромным количеством родственников и детей дежурят ночами и никуда не уходят.

Почему? А если человек хочет побыть один?

Не каждый хочет.

Ночь страшна, и люди боятся. Когда они вместе, им легче. Они и молятся вместе, и живут кучно. Они всеми силами сохраняют свое «мы», свое единство, свою крепость, свое сопротивление, свою кровь, свое «я».

 

Обитель любви и печали (Екатеринбург — Хайфа)

Со стороны может показаться, что здесь царство покоя или даже сна. Но вы ошибетесь, если так подумаете. Здесь в постоянном напряжении внутренний мир каждого. Здесь заняты духовным самоанализом, здесь заново переоценивается пережитое, здесь душа и тело обнажены, как пред Высшим судом.

Только кажется, что время почти остановилось. Нет, как раз времени-то катастрофически мало, каждый шаг или движение могут оказаться последними. Каждая минута на особом счету.

Старики не капризны, они обидчивы. За их плечами длинная и трудная жизнь. Они пережили Вторую мировую. Они были тогда молодыми и могли погибнуть. Но они живут, живут теперь в другое время. Живут за себя и за своих близких, давно ушедших.

Это дом престарелых. Мир людей, постоянно нуждающихся в посторонней помощи. Кому-то надо помочь встать, помыться, поесть, посетить туалет…

У нас старики — привилегированное поколение. Для них создаются все условия. А возраст их принято называть «золотым». Но старики есть старики. Их бесконечно жаль. Дети, близкие и дальние родственники готовы на все, чтобы помочь. Однако эта готовность ограниченна. Приходящие туда, увы, уже сами далеко не молоды. Реализовать свои намерения им не всегда под силу.

— У меня пусто…

— Что пусто, мама? — переспрашиваю я.

— Пусто в душе.

Они слабы, чувствительны и доверчивы, как дети. Их гнетет сознание, что они зависимы от других. Они могут только довериться. Но кому? Дети, внуки… Разве можно довериться детям или внукам? Они живут в ином мире. Они искренни, но не совсем понимают, что должны делать.

— Дать тебе водички? Ты не слушаешь «Новости»?

— Слушаю…

— Может быть, поедем на балкон?

— Да, да, поедем.

Разворачиваю коляску, выезжаем на большой балкон. Здесь жарко. Пристраиваемся в тени. В сторонке уже сидит Юля со своим отцом — Иосифом. Они тоже из Екатеринбурга.

— Мама, вот Иосиф, твой сосед, тоже из Екатеринбурга. Спроси, где он жил, на какой улице…

— На Белинского, — отвечает он, — около парка Маяковского.

— А мы жили недалеко, на улице Декабристов, около техникума совторговли…

В этот момент на балкон заглядывает Марик (он специалист по уходу):

— О, да тут кампания собралась!

Он старается внести нотку оптимизма.

— Да, мы вот земляки, из Екатеринбурга.

— Что вы! «Свердловская мафия»?

— А вы, Марк, из какого города приехали?

— О, я жил в Москве, а потом в Баку много лет. Если бы не те трагические события, я бы здесь не был. В моей судьбе виноват непосредственно Горбачев. Сотни, тысячи гибли в Азербайджане, а он сидел в Москве и руководил. Пришлось бросить все… Вот уже двенадцать лет здесь. А моя жена все плачет, подушка по ночам мокрая.

Я чувствую, что моя мама тоже напряглась. Тема ностальгии — болезненная точка, центр всеобщей боли. Пробую переключить разговор.

— Извините, Марк, а какая у вас специальность?

— Вы будете смеяться. У меня редкая специальность: я инженер театра.

Марк начинает рассказывать о личных знакомствах со знаменитостями, о том, как он с группой строил театр Банионису, как ездили по СССР, оснащали дома культуры, работали в цирках.

Я собиралась почитать маме стихи, она любит русских поэтов, я принесла книгу. Но Марик настроился рассказывать, пусть и она послушает живого человека.

— Тебе интересно, мама?

— Да, я слушаю.

— Вот был случай, — продолжает рассказчик, — готовились мы в Бакинском цирке принять дрессированных слонов. Но, как бывало у нас иногда, тумбы для слонов не прибыли. А до представления осталось три дня, все билеты проданы. Как быть? Директор отправляет меня самолетом в Москву, в цирк Никулина — посмотреть, какие там тумбы, как их сделать. Лечу. Покупаю в аэропорту большую бутылку лучшей водки в подарочной упаковке, иду с утра в цирк. Встречаю рабочего, отдаю ему водку и говорю: показывай всё. Делаю замеры, смотрю материал. Обалдевший рабочий (ухаживающий за слонами) говорит: «Если тумба будет пахнуть краской, слон на нее не встанет». Что я делаю? Покупаю у рабочего за три рубля его телогрейку и бросаю ее слону. Слон потоптал ее, потом пописал, что мне и надо. Я ее в пакет, и на самолет. Быстро оформляем заказ на завод, и вот уже тумбы готовы. Последний штрих — натираю их вонючей телогрейкой.

Представление состоялось. Вот так приходилось работать.

— Мама, ты слушаешь?

— Да, все слышу…

— Марик, помоги, надо накрывать столы, — неожиданный голос.

Он убегает. Обещает потом рассказать еще. У него много историй.

Наши старички всегда слушают его, как кино.

Есть еще минут пятнадцать до обеда. На балкон выскакивает отдохнуть Дима. Диме, как и Марику, за сорок. Работают оба на совесть, вся физическая работа на них. Диме тоже хочется открыться благодарным слушателям.

Дима — военный летчик, учился в Жуковском. Сдал все экзамены, прошел тесты, проверки. Но начальник, люто ненавидевший евреев, не допускал к полетам, и все. Наконец, непосредственный командир Димы нашел выход: купи хороший коньяк и принеси мне вместе со свидетельством, я сам «пробью».

— Я купил пять бутылок… На следующий день очумевший командир выдает мне РАЗРЕШЕНИЕ. В строке «Национальность» зачеркнуто «еврей», сверху написано «украинец» и «Исправленному верить». Рядом подпись начальника. Так я стал летать. А когда попросился в Афганистан, все были только рады. За полеты в Афган представили к награде.

И вот снова вызывает начальство: «Тебе орден или ордер»? Я опешил. Он подтвердил: «Ордер на квартиру…» Конечно, квартиру. В Киеве. Всё о-кей!

Но тут подоспел «развод» Украины с Россией.

— Ты в какой армии? В российской? Ну и катись…

— Так и оказался я здесь. Никаких армейских документов, все отобрали…

Время обеда. Диме и Марику пора идти кормить бабулек. А еще много хочется рассказать.

И я уже слышу голос Марика от соседнего стола:

— Товарищ Броня, надо есть… Партия сказала «надо». Ты была членом партии? Нет? А я был, правда, кандидатом, в члены попасть не успел…

Мама тоже ест плохо. Тихонько бормочет:

— Тихо, тихо, не мешай мне, оставьте меня в покое.

Везу коляску в комнату. По режиму — послеобеденный отдых.

— Не уходи, подожди, сама не знаю, чего хочу…

И я не знаю, что делать. Не знаю! Не знаю...

Я готова лечь костьми, отдать душу… Что еще надо?

 

Три недели в декабре

Сначала был Суд,

потом — Милость.

Из книги «Шмот»

(2-я часть Пятикнижия Моисея).

Не помощь я оказываю — защиты ищу…

 

За окном на лимонном дереве сформировались зеленые плоды.

Старик беспрестанно повторял: «Всё говно». У него снова болел живот, и время от времени вырывалось: «Я не могу так жить, зачем мне такая жизнь… Что делать, что делать?»

И вдруг — вспышка, восторг. В газете сообщили, что наши коммандос захватили судно с оружием, сопровождаемое палестинцами. Восемь минут! Без единого выстрела. Все целы, включая палестинцев. В газетах — фото захваченного оружия: ракеты, ракеты крылатые и «катюши», 800 тонн. Перечень всего и выставка. Старик изображает поцелуй, как принято на Востоке, прикладывает палец к губам. Он в восторге, боль забыта. «Это наши ребята!» — восклицает он.

Идем на лестницу, двадцать ступенек. Вверх — вниз. Всего сорок ступеней. Надо это выполнить до обеда. На последней ступеньке говорю: «Ну, молодец». Он отвечает с юмором, показывая знание русского языка: «Красноармеец, комсомолец». И так каждый день — мы вновь и вновь выполняем «комсомольскую» норму.

Он вспоминает: «А ты знаешь, что означает СССР? Мы поняли это в Польше. Это значит, Ничего не было, Нет и Никогда не будет…» В его родне погибло шестьдесят человек, в том числе отец, мать, брат. Остались только двоюродная сестра, которая жила в Париже, и двоюродный брат в Палестине. Шмуэль двадцатилетним попал в концлагерь, был в Освенциме, выжил случайно. «Не хочу вспоминать и говорить об этом» — его ответ на любые вопросы.

Но память не обманешь. Она выплеснулась в скульптуре. Ваять начал, когда ему было уже за шестьдесят. Ходил на курсы. Скульптурные работы стоят на полке, в кладовой, как живые, спрятаны от праздных глаз. Самая лучшая — «Автопортрет». Большая, хорошей лепки, голова, и в складках лица — вечный и мучительный вопрос: «Почему, за что?..» И много фигур, склоненных в молитве или взывающих к Всевышнему. У всех на груди шестиконечная звезда Давида. А вот эта — «Гетто». Два впряженных в повозку человека тянут тяжелую бочку. «Что, ты думаешь, они везут?» — спрашивает старик. «Бочку с водой?» На мой ответ хмыкнул: «Говно они везут».

В 1945 году двадцатичетырехлетним парнем он был уже в Палестине. Стал строителем. А кем еще можно стать в возрождающемся Израиле? Это было военное строительство. Потом он стал руководителем. Беник, сын друга, работал под его началом. Умирая, друг просил Шмуэля: «Не бросай моего сына». И Шмуэль принял его как своего.

Теперь у Беньямина своя семья, дети. Он пришел проведать названного отца. Стеснялся как мальчик, сидел на краю дивана и извинялся передо мной, что нарушил наш режим.

На следующий день мы смотрели альбом снимков. Цветы, цветы… Шмулик снимал их везде. С особенным вниманием и любовью к самым скромным и незаметным, на первый взгляд, но пробивающимся вопреки всему и создающим живой цветущий мир. Вечером мы слушали музыкальный канал. Звучали Моцарт, Шопен… «Фантастика», — повторял старик. «Ты знаешь, сколько было у меня музыкальных записей?.. Две тысячи».

На другой день смотрели альбом с видами Европы. Это были туристические поездки, совершенные Шмуликом с женой. Лондон, Париж, Женева… Особенно поразила Шмулика Голландия. Город, железнодорожный узел, дома — все на возведенных человеком островах, на взятом у моря пространстве… Благоустроенная Европа. Сколько творчества, фантазии вложено в то, чтобы это создать, объединить и представить миру.

Идет третья неделя. Старик признается мне в любви. «У тебя хорошее сердце. Что ты пожелаешь, то и сбывается. Ты сказала: все будет хорошо. И мне уже легче. Очень важно иметь надежду».

Мы снова идем на лестницу. Снова сорок ступенек. Потом манная каша, без соли и без сахара. «Очень вкусно», — благодарит Шмуэль. В двенадцать — прием лекарств. Потом овощной суп. Пунктуальность, как у немцев. Старик свято верит в порядок: будет режим, минута в минуту, значит, все будет хорошо. Возможно, и так.

А погода испортилась. Резко похолодало, ветер, дождь. Включаем все нагреватели, закрываем трисы. Только одно холодное окно в кухне. За ним — продолжающие наливаться лимоны. Ветки гнутся под тяжестью плодов.

После обеда я укладываю старика отдыхать. Скоро мне на смену придет Стелла. С ней он общается на английском, с дочерью, когда она его навещает, — на иврите, со мной — на русском. На польском и немецком, языках молодости и страдания, он не говорит теперь ни с кем.

Он тихо укладывается на подушку, включает маленький транзистор и погружается в любимую музыку. Что происходит в нем под эти звуки? Успокаивается ли его душа?

Холодные капли стекают за окном. Серое небо, ветер. Но лимоны уже готовы, налились желтым цветом, как большие солнечные капли, предвестники тепла и света.

Спустя десять месяцев, в 2002 году, Шмуэль умер. Его знали по фамилии Давидович. Он родился в 1921 году в Каменец-Подольском.

 

Демос

Дети вокруг нас. Не наши. Эфиопские, арабские, еврейские, русские. Подростки. Им только по 10—12 лет, но они уже способны на все. Выражения их глаз: смотрю, куда хочу, как хочу поступаю.

Они достаточно информированы. Они получают «пищу» друг от друга в результате интернетного опыта, где есть все…

Они «отрываются», в буквальном смысле улетают в космос. Они уже не здесь, они — другие планеты.

Все меняется с катастрофической скоростью. Разрыв между поколениями непреодолим. Нам не понять их. Они уже не понимают нас. Понятия «авторитет», «опыт старших» ушли в прошлое, стали архаизмами. Там остались родительскими и учительскими наставлениями.

Птенцы покидают гнезда. В них рождается и крепнет чувство, что они встали на крыло, они в другом мире.

Мы заглядываем им в глаза, пытаемся удержать их, мы хотим увидеть в них что-то неведомое для нас, непостижимое. Наверное, пришла пора учиться у них, чтобы осознать себя в этом новом для нас мире. Надо держаться изо всех сил, чтобы не оборвать эту последнюю нить, которую они-то уже не замечают.

 

Москва 2008 года

Какое нынче тысячелетье на дворе? Если считать от Рождества Христова, то третье. А если от Сотворения мира, то в сентябре наступил 5769 год. Шана това! Хорошего года — на иврите.

Две даты, два мира. Или один, общий? Не знаю. Я живу в Израиле по двум календарям сразу. Два Новых года.

Надо ехать в Москву. Там сын. Знаю, чувствую, ему сейчас нелегко. Как всегда бывает нелегко, когда со зрелостью неотвратимо наступает переоценка, нежелание идти в том же русле и невозможность изменить что-то. Остро воспринимается непонимание окружающих и близких.

Может быть, все это не случайно? Это подсказка судьбы, которую надо понять. И мне знак: пора ехать туда.

Я, как всегда, в поиске.

Ищу работу в Москве. Прописки нет, знакомых, пожалуй, тоже. Решила: уж уборщицей-то — не проблема. Смотрю объявления — нужны, очень много. Звоню, еду в кадровое агентство. Эти агентства на каждом шагу. Сидят девочки за компьютерами. Глаза оловянные, пустые. Внешность, макияж — с обложек гламурных журналов. Она подает анкету, которую надо заполнить. Смотрит и не видит.

Анкеты стандартны. Есть вопрос о том, сколько я хотела бы зарабатывать. Мои запросы интересуют? Но быстро выясняется, что в уборщицы я не гожусь по возрасту. Нужны, видимо, молодые и перспективные…

По большому счету, это нарушение закона, возрастная дискриминация. Ну да черт с ними.

 

Выхожу на «Охотном ряду», вижу отстроенную гостиницу «Москва», в которой останавливалась когда-то, приезжая в «Ленинку».

Здесь, у Красной площади, бойкое место, торговля сувенирами. Смотрю — стянутые банковской лентой пачки тысячерублевых купюр. Как настоящие, качественная печать с двух сторон. Толстая пачка стоит «всего» сто рублей. Народ тешится.

Здесь же в толпе два Ленина — один традиционный, в кепке, другой — помоложе, повыше, без кепки. Помнится, раньше был один, теперь — творческое прочтение, надо полагать, скоро появится юный, кудрявый. Каждый зарабатывает, как может.

 

Читаю в окне газетного киоска: нужны продавцы печатной продукции, срочно. Обращаюсь к киоскерше: «Это действительно так?» Прокуренная и не совсем трезвая, она с трудом меня понимает, дает номер телефона. Звоню, там спрашивают о прописке. Отвечаю — мол, скоро будет. Вот когда будет, тогда и приходите. Они еще не спросили о возрасте. Но я предпочитаю являться лично, ибо мой вид немножко обманывает. Но паспорт… Хоть подделывай, честное слово. Подделывали же документы и всякие справки евреи, когда бежали от немцев. Сколько таких историй я наслушалась здесь!

Я и сейчас как на поле боя. Я все равно паду на той — «моей единственной Гражданской», но «комиссары в пыльных шлемах» уж не склонятся надо мной.

 

Вот бесплатная рекламная газета из почтового ящика. Предложения услуг. Временная регистрация — пожалуйста. Снова еду. Садовая-Самотечная, дом такой-то, второй этаж. В предбаннике сидит плотный мужчина с журналом. Якобы читает. Интересуюсь, на какой срок возможна регистрация. Он спрашивает:

— А где вы хотите?

— Как где? В Москве. А вы где оформляете?

— Где хотите.

Мне становится смешно:

— И в Нью-Йорке можете?

— Пожалуйста, нужно только копию паспорта и две фотографии.

— У меня все при себе. А по какому адресу прописка?

— Вам предложат на выбор.

— А если этого дома нет?

— Вам-то что?

— А как насчет оплаты коммунальных услуг?

— Вам платить не надо.

Сижу в очереди к паспортистке. Тем временем к мужчине подходят клиенты. Он открывает свой журнал, в котором оказывается пачка удостоверений, и выдает листки с регистрацией и даже медицинские книжки, которые требуют для работы в торговле.

Подошла очередь. Захожу. Там опять молодые изящные девицы. Новое только в глазах, озаренных интересом к хрустящим дензнакам, бесконечно переходящим из рук в руки, совсем по-свойски.

— На сколько хотите: три месяца, полгода, год? На год — подороже.

Плачу пятьсот, это по-Божески, на год. Спрашиваю:

— Когда прийти?

— Завтра.

Назавтра я получаю регистрацию со всеми официальными подписями, с гербовой печатью. Теперь у меня есть «свой» адрес: улица Печерская, дом, корпус…, кв… И вдруг во мне что-то перевернулось: я почувствовала себя в Москве своим человеком, «в законе». Господи! Много ли нам надо, советско-гоголевскими порядками вымуштрованным — «без бумажки ты букашка». Да за этакое удовольствие не жалко и больше заплатить. Какая же, однако, благороднейшая организация!

 

Сейчас я буду вести себя смелее. Снова загорелась торговать в киоске. Вот и объявление: обеспечиваем жильем. Это для меня. Сына стесняю. Навещать одно, а жить в маленькой квартирке — уж очень ему некомфортно.

Разговорилась с продавщицей. Пенсионерка, приезжая, дали место в общежитии.

— Ну и как? Сколько человек в комнате?

— Нормально. По трое-четверо, есть кухня, можно что-то приготовить. Все такие же. Приходим только сполоснуться и спать. В семь утра — на работу. Рабочий день от восьми до восьми.

— А вещи?

— Одежду оставляем, а деньги — нет.

Меня устраивает все. Еду в контору. Там менеджер по кадрам (под Мирей Матье, только дороже) просит заполнить анкету. Выяснив, кто я, проявляет легкое любопытство. Понимаю, что учится, наверное, нужна курсовая… Направляет к начальнику. Я-то думала — все. А она только звено. Начальник, в возрасте моего сына, удивляется: «С вашим образованием можно что-нибудь поинтереснее найти». Объясняю, что мне нужно жилье и что зарплата в 12—15 тысяч меня устроит.

— Что вы! Поначалу будет меньше в два раза. Да и направим мы вас в отдаленный киоск, где покупателей мало. Первая зарплата только через месяц. К тому же, надо пройти стажировку в течение недели с опытным продавцом. Это без оплаты. Согласны?

— Согласна.

— Вот вам направление, адрес киоска.

Еду. Это оказалась та самая Валя, с которой я уже знакома.

Валентина приехала полгода назад из-под Саратова. Характер бойкий, отважный. Двое взрослых сыновей. Дом с хозяйством. Оставила больного мужа.

— Сыновья пьют?

— Пьют, конечно. Но не очень много. Только когда с вахты приезжают, пьют с бригадой. Потом снова уезжают на работу.

— А как же мужа больного оставила?

— Муж был военным, много пил, сам себя довел. Сейчас лежит почти без сознания, я уже все равно ничего изменить не могу. А тут хоть заработаю что-то.

— У мужа, наверное, инсульт? К врачам обращались? Сколько лет ему?

— Ему 62. Да какие у нас врачи? Мы — в деревне, даже и не думали.

Время от времени подходят покупатели. Берут автомобильные журналы, с объявлениями о знакомствах, кроссвордами. Самый ходовой товар — талоны на транспорт: в киоске они стоят по 17 рублей, а у водителя — по 25.

Ну вот и закрываемся. Договариваюсь, что приду рано утром принимать товар.

Утром приезжаю к закрытым ставням. Стучу. У Вали умер муж. Она спешно собирается ехать.

— Давай твою бумагу, я тебе все подпишу.

Я обнимаю ее, она уже стала для меня как родная. В моих руках ее автограф «К работе готова» (это про меня). И подпись. Мы расстаемся.

Мне нужно встретиться с адвокатом. Это сын нашего израильского приятеля. Около пяти лет назад он защищал диссертацию в Краснодаре. Работая над ней, заинтересовался моей книгой по правовой этике, использовал ее.

По телефону был очень любезен, условились о свидании на Преображенке. Жду у аптеки. Проходит 15, 20 минут, понимаю, что в городе пробки, может задержаться. Наконец звонок.

— Извините, я был на процессе, сейчас еду.

Это он из суда. Что ж, заинтересована в нем я. Добраться до него было непросто. Телефон, которым располагал его отец, оказался со старой квартиры, покинутой адвокатом четыре года назад. Отца не известили. Нашла по мобильному (надо было еще сувенир от папаши передать). Отцы и дети — вечное непонимание. А там, где понимание, не лучше. Не повторять же сыновьям своих отцов.

Неожиданно встреча оказалась удачной. Вместе с консультацией по квартире получила совет поискать работу в вузе. У них на кафедре московского института работают, мол, почти до 80 лет.

Почему-то меня это вдохновило. На следующий день отправилась в Социальный университет.

 

Что за университет такой?

Главная площадка — бывший Институт марксизма-ленинизма на улице Вильгельма Пика. Монументальные здания с высокими колоннами, тяжелыми дверями и паркетными полами. На огромную территорию с парком вход только через блок-пост. Так и пахнуло знакомой стариной, почудилось, что эти охранники еще с той поры, боятся потерять привилегированное место.

Говорят, есть чувство намоленных мест. Здесь как будто все «намолено» с обратным знаком. Но по моде посреди двора возвели часовню. Да и она — парадная, закрытая, запросто и не зайдешь.

А внутри! Немереное количество юных секретарш с обнаженными торсами снует туда-сюда по бесконечным кабинетам. Студентов почти нет ни в корпусах, ни около.

В «кадрах» попросили документы. Пожалуйста! Где снять ксерокопию? Негде. Вот отдельное здание электронной библиотеки, но и там нет. Это Москва, а не наша заштатная Хайфа, где на любом углу можешь бросить монетку в автомат и скопировать что угодно.

Выхожу за блок-пост. Рядом комплекс гостиниц «Турист», через три корпуса, в четвертом оказался ксерокс у администраторши. Тихо ее упрашиваю, даю сто рублей и получаю вожделенные пять страниц.

 

Меня направляют в другой конец города — на Лосиноостровскую. Там, на такой же огромной территории, психолого-социальный факультет с деканом, профессором. Разговор удачен. Предложил тут же почасовую нагрузку (ибо штат заполнен).

— Может быть, Вам в нашу академию при университете? Там занимаются как раз интересующими вас проблемами. Я позвоню.

— Спасибо, я подъеду.

Академик принял с улыбкой:

— Что вы готовы предложить?

Рассказываю, оставляю те самые скопированные документы. Еще и книги свои.

На следующий день мне предлагают должность руководителя группы инновационных исследований. Зарплата — 18 тысяч рублей.

— Правда, с декабря у нас пересмотр ставок.

Задумываюсь. Этой суммы не хватит на съем даже одной комнаты в коммуналке. Мой муж и сын решительно против. А чем хуже в киоске? Там хоть койка обеспечена.

Через день я с извинениями отказываюсь. Забираю свои книги, а бумаги рассеянный академик умудрился не найти. Кстати, тут крутились какие-то тетеньки из провинции, интересовались его публикациями. Нет их. И в Интернете нет.

Справедливости ради договорились о международном контакте. Они хотят на море. У них богатый спонсор. Если оплатит, мы тут с удовольствием… Я лично устрою им лучшие отели и экскурсии. Ну и доклады — само собой, нашего брата ученых здесь навалом.

 

Иду на автобусную остановку. Снова череда киосков. Надписи: «Напитки и сигареты — муляжи»; «Срочно требуются продавцы». А вот продаются удостоверения водителя. Настоящие, с фотографией В. Путина и указанием его места работы, с фотографией Филиппа Киркорова и проч. — выбор огромный, цена десять рублей. Можешь косить под кого угодно.

Жизнь продолжается, Москва трудится.

 

«Яд ва-шем»*

У восточных народов предки,

родословная, семья — основа, опора,

жизненный якорь, традиция, сила и вообще

смысл жизни.

Без предков нет человека.

Тяжелейшее наказание — изгнание из рода,

проклятие рода. Это гибель.

 

Наконец создан в Интернете банк данных музея «Яд ва-Шем» на русском языке.

По отцовской линии у моих предков три фамилии. Открываю свою фамилию. Целая страница… Кто они? Родственники? Наверняка. Все жили в Западной Украине. Там родился мой отец, там поженились дед и бабушка.

Вон сколько их… Это только зарегистрированные в музее!

А ведь я точно знаю, что здесь нет Зиновия, Соломона… Это мои предки, погибшие, сожженные в печах, брошенные в ямы, яры. Среди них мои ровесники, уничтоженные в младенчестве, моего года рождения, с моей фамилией, очень редкой сегодня.

Как же мне не думать об этом, не помнить? У нас общие гены, имена, память, способности, влечения. Посредством меня они что-то проявят, реализуют…

Значит, я должна исполнить задуманное, мой сын должен тоже… Мы должны исполнить миссию, волю тех, кто остался за плечами — через исполнение своих желаний, своих планов.

Как исполняет народ Заветы Праотцев.

 

Мигранты

Мы все мигранты:

— из вчера — в сегодня,

— от извечных грез — к стихии, полной подводных рифов,

— от надежды — к страху,

— от мира — к войне,

— от «патриотизма» — в «космополитизм»,

— из выстраданной устроенности — в не-бытие,

— от дружбы — к конкуренции,

— от любви — к партнерству,

— от союза — к борьбе,

— от глубокой веры — к полному безбожию.

Именно поэтому нужно ценить каждое светлое мгновение, даже самую малую радость. Поэтому так дорога близость родного человека. Каждый приходит на эту землю, чтобы любить. Любовь всеоблемлюща, она пронизывает все, что есть в этом мире. Она источник духовности человека и основа всякого созидания.

 _____________________________________________________________

* В переводе с иврита: «Память и имя» — Музей Катастрофы в Израиле.

 

   
 

Проталина\1-4\16 ] О журнале ] Редакция ] Контакты ] Подписка ] Авторы ] Новости ] Наши встречи ] Наши награды ] Наша анкета ] Проталина\1-4\15 ] Проталина\3-4\14 ] Проталина\1-2\14 ] Проталина\1-2\13 ] Проталина\3-4\12 ] Проталина\1-2\12 ] Проталина\3-4\11 ] Проталина\1-2\11 ] Проталина\3-4\10 ] Проталина\2\10 ] Проталина\1\10 ] Проталина\4\09 ] Проталина\2-3\09 ] Проталина\1\09 ] Проталина\3\08 ] Проталина\2\08 ] Проталина\1\08 ]

 

© Автономная некоммерческая организация "Редакция журнала "Проталина"   27.01.2013