Литературно-художественный и публицистический журнал

 
 

Проталина\1-4\18
О журнале
Редакция
Контакты
Подписка
Авторы
Новости
Наши встречи
Наши награды
Наша анкета
Проталина\1-4\16
Проталина\1-4\15
Проталина\3-4\14
Проталина\1-2\14
Проталина\1-2\13
Проталина\3-4\12
Проталина\1-2\12
Проталина\3-4\11
Проталина\1-2\11
Проталина\3-4\10
Проталина\2\10
Проталина\1\10
Проталина\4\09
Проталина\2-3\09
Проталина\1\09
Проталина\3\08
Проталина\2\08
Проталина\1\08

 

 

 

________________________

 

 

________________________

Николай Медведев

 

 

В призме времени

 

Два рассказа

 

 Николай Медведев — писатель-фантаст, уже давно знакомый нашему читателю. В его произведениях органично сочетаются моменты мистики и картины достоверных обстоятельств. Автор высылает нам свои рукописи сразу же, как только заканчивается работа над последней страницей.

 

Уже давно Николай Медведев живет в Калининграде, но каждый год приезжает на Урал, в город Полевской, на свою малую родину, где покоятся его близкие и родные люди.

 

Человек, на всю жизнь сохранивший многогранность своих интересов, он постоянно находит новых героев и новые сюжеты. Его судьба многие годы была связана с морем, с тяжелой работой на траулерах. Он всерьез занимался шахматами, боксом, увлекался художественной работой с янтарем. В этом номере — его новые рассказы.

 

Время белых комаров

 

1

 

— Ну вот и белые комары полетели.

— Где белые комары? — шестилетний Котька с изумлением вытаращил голубые глазенки на отца.

— А вон, посмотри-ка в окно.

Котька прижался лбом к стеклу. Медленно кружась, на черную застывшую землю падали снежинки.

— Папа, это ведь снежинки!

— Для кого снежинки, а для кого белые комары, — глаза отца смеются.

Но не смешно Котьке, маленький он, а вроде что-то и его вдруг хватает за душу и не оторваться от окна — летят снежинки, кружатся. И словно замерло все в ожидании чего-то: не шелохнутся голые черные ветви деревьев, не пролетит пичуга, не пробьется солнечный лучик сквозь хмурое небо.

Котька недоверчиво на отца: «Не-е, не комары это...»

 

2

 

Зима выдалась суровой и снежной, а, впрочем, когда она бывала другой в этих краях? Морозы, метели, в иную ночь столько снега набахает, что утром и двери из сеней в ограду открыть нельзя.

Белое царство: стоят среди сугробов избы с толстыми снежными крышами, голубоватыми свечами из труб поднимается дым, искрится воздух на солнце от изморози. Тишина.

Из опушки леса на лыжах выкатывается мальчуган лет одиннадцати. Отсюда, с горы, уже хорошо видна Зарека: улицы, белые крыши домов, тропинки, протоптанные на замерзшем пруду, и крошечные фигурки рыбаков. Ну, теперь уже недалеко... Мальчик отталкивается палками, пригибается, морозный воздух обжигает лицо, и лыжи несут его вниз...

Озябший, красными закоченевшими руками Котька держит кружку и потихоньку тянет чай с сушеной малиной, а потом разомлевший долго сидит перед очагом и смотрит, как пляшет, фукает резвый огонь на березовых поленьях.

— Ложись, поспи, Костя, — говорит ему мать.

— Не-е, я еще посижу, — не выходя из полудремы, отвечает мальчик.

И плывут перед глазами Котьки заснеженные ели, сосны, и, петляя, куда-то ведет хорошо укатанная лыжня. Ослепителен белый снег под холодным солнцем, легко скользят лыжи. И бежит Котька, и хочет узнать, куда же приведет неведомо кем проложенная лыжня. А лес становится все дремучее, таинственнее. Вот сбоку вспорхнула стайка красногрудых жуланов1. Приостановился, провожая глазами птиц. Только оттолкнулся палками, а впереди неторопливо, деловито осматриваясь по сторонам, пересекла лыжню рыжая лиса, оставляя пушистым хвостом росчерки на снегу. Котька бежит дальше. И как чудо возникают на его пути, выбиваясь из-под наста, живые и веселые струи ручья. Котька снимает лыжи и, сдвинув шапку на затылок, припадает к студеной вкусной воде, которая ломит зубы. Пар валит ото лба, и пить хочется жутко, а нельзя много.

Не-е-т, не добежать сегодня, не узнать, где заканчивается лыжня… Котька с сожалением поворачивает назад.

 

3

 

Но вот отбуранил снежный март, и наступил апрель. Пригревая, стало выше подниматься солнце. Крыши домов украсились алмазными гирляндами сосулек. Звонко, мелодично падала в сугробы сверкающая капель, выбивая в них сказочные чертоги, и, присмотревшись, можно было увидеть все, что подскажет воображение: диковинных зверей, фантастический лес, странных человечков. А свежесть, легкость, чистота воздуха по утрам будоражили душу, и ликовала она, зная, что кончилась бесконечно длинная и лютая зима.

Шумно неслись с гор говорливые ручьи. И какие ручьи! Со всех сторон, со всех улиц устремлялись они к пруду, закованному в метровую толщу ледяного панциря. Ручьи бежали по льду, промывая в нем глубокие голубые русла, пока где-нибудь не натыкались на промоину или прорубь. В их бурных потоках плыли кораблики.

Костя смотрел на проносившуюся мимо флотилию. Вот один кораблик подбросило на пороге, вот второй, третий — и они уже на боку, кверху днищем. Беспорядочно швыряемые потоком, зарываясь в бурунах, они неслись дальше. Четвертый проскочил, пятый опасно накренился, но выправился...

Весело галдя, сопровождая кораблики, бежали ребятишки. Костя улыбался: давно ли он сам вот так же бегал за своей флотилией? Сколько он сотворил таких корабликов! Из коры и из дерева, с мачтами и парусами. И сколько погибло их в водоворотах и разных крушениях! А какая охватывала радость, когда кораблик выигрывал в схватке с водой. Побежать бы сейчас с ребятишками, да засмеют, скажут: «Вон, парню семнадцать лет, а он всё кораблики пускает...»

 

4

 

«Ой, загу-загу-загулял, загулял

Па-ар-нишка, па-рень молодой, молодой,

В красной руба-а-шоночке, хоро-о-шенький такой...»

 

Звенела, с надрывом заходилась переборами в ночи гитара, не отпускала от себя. И возвращался Костя домой уже поутру, чтобы поспать часок-другой да поспеть к началу смены на завод. А на заводе план, мастера, начальники. Но ничего, работает он, дело в руках спорится, да и понятно, была в нем рабочая уральская жилка.

Ах, какое лето! Какие ночи! Ах, какие рубашки в клеточку и стильные отутюженные брюки носил Костя. Пиджачок через плечо, гитара в руке, стрижка под полубокс: лихая головушка — девятнадцать лет.

Мелькнуло, пролетело красное лето, и посыпались обрываемые холодным ветром желтые листья берез. А когда закружились в воздухе белые комары, плакала мать, и растягивал мехи гармошки подвыпивший постаревший отец, да залихватски отплясывали развеселые провожающие. И, задумавшись, с чемоданчиком в руке среди этого гомона шел Костя и смотрел вокруг себя так, словно предчувствовал, что вернется теперь домой не скоро. Смутно было на душе.

— Котька, что голову повесил?! А ну-ка выдай нам на прощание!

Вздрогнул Костя, стрельнул глазами в посуровевшее отцовское лицо и уловил во взгляде затаенную грусть. И тут же побежали пальцы по клавишам. Кинул Костя кому-то чемоданчик и, бесшабашно тряхнув плечами, бросился в пляс, будто в омут, краем глаза видя, как неистовствуют руки отца, как заулыбалась мать...

Пляши, пляши, Костя...

 

5

 

Дома были зимы суровы, но здесь они оказались еще свирепее.

В шапке с завязанными под подбородком клапанами, в тулупе до пят, накинутом на шинель, с автоматом на плече Костя тщательно вымеривал шагами периметр, обходя свой сектор вокруг стартового комплекса.

Долго тянутся два часа. Мороз за сорок, небо черно, звезды ярки, луна серебрится. Тишина. Закоченел часовой — заползает стужа под шинель, и тулуп не спасает. Много мыслей пронесется в голове, пока сменят.

Рота заступила в полковые наряды, и «запахал» Костя: через день на ремень, да через два на кухню.

Из дому пишут: «Как служишь, сынок?..» Отвечает: «Хорошо служу, ни о чем не тужу, скоро в отпуск приеду...» Да и что еще напишешь? Служба она и есть служба, не на курорте ведь.

Да, полов намылся, картошки начистился, шрапнели (перловой каши) наелся, строевой находился, из автомата настрелялся, по тревогам набегался. Жара, холод, холод, жара — терпеть и точка. Закалился Костя, окреп, стал строг лицом. В нечастые свободные минуты возьмет в руки гитару, дрогнут трепетные посеребрённые струны, и заслушаются товарищи, думая каждый о своем.

Летний зной. Тайга вокруг части, болота, комары тучами висят в воздухе. А в дебрях лесных малины видимо-невидимо. Крадучись пролезает сквозь «колючку» Костя, прячет его тайга. Малинки поесть. Может, не заметит его отсутствия сержант. Но разве проведешь командира? Получи, солдат, наряд. Чисты в казарме полы, а еще чище будут, когда после отбоя займется ими Костя.

Спят солдаты. Гуляет по полу намыленная щетка. Посмеивается про себя у тумбочки дневальный, наблюдая, как орудует шваброй штрафник.

Да, а ведь было, и медведь в малинник захаживал. И вот приказ по полку: «...в лес ходить только группами и иметь при себе штыки...» Вкусна, ароматна спелая малина...

И гауптвахты не миновал. Только что за солдат, который на «губе» не сиживал? В отпуск так и не съездил. Горяч, дерзок Костя...

Скрипит под валенками снег. В лунном свете приближаются к часовому три силуэта. Поблескивают штыки, примкнутые к автоматам. Смена...

 

6

 

Зиму одолела весна, весну — лето. Мелькали года...

Далеко дом. Носит Костю по свету, не живется ему на одном месте. Всюду друзья-приятели. С севера на юг, с запада на восток: с геологами, артелями, егерями — поколесил. Страна велика. А уж как попал на флот, да замаячили перед ним дальние страны, так, наверно, и вовсе забыл, откуда родом он. Ванкувер и Кергелен, Сингапур и Осака, Луанда и... Ах, Костя-Костя, разве весь мир обойдешь? Разве обоймешь необъятное? Смотри-ка, уж не посеребрённые струны — посеребрённые нити на висках появились...

Над траулером бегут низкие рваные облака, сыплются из них то колючая ледяная крупа, то тяжелые, мокрые хлопья снега. Выглянет на мгновение солнце, обрадует и снова спрячется. Штормит море, угрюмы волны, и ветер все крепчает.

Рыбы нет. Отдыхают матросы — кто читает, кто вяжет сети, кто играет в шахматы или карты, кто смотрит кино в столовой. Но большинство спит, ибо не часто доводится вот так оставаться без дела.

Загрустил Костя, перебирает струны гитары. Всего-то месяц, как вышли они из Сингапура, а кажется, вечность прошла. Марина... Вот ведь какое имя у китаянки!

— Марина, кто ж тебя так назвал?

Белозубая улыбка делает лицо девушки еще краше.

— Много узнавать, скоро состариться будешь. Ань эго фанши2 — так, Костя, сказывать ваши?

— Так-так, Марина. А по-русски кто тебя говорить научил?

Снова смеется девушка...

— Покажи мне, Марина, Сингапур.

— Хао3, Костя...

Три месяца пролетели как три дня. Ремонт, судовые работы, прохлаждаться тут некогда, порядки на траулере жесткие. Судно хоть и гражданское, но сойти на берег без увольнительной и в одиночку (это ведь заграница) невозможно. Так что встреч было не так уж и много. А вот крепко подружились.

— Марина, завтра мы отходим.

Слезами наполнились черные глаза девушки.

— Шэмма шихоу4, Костя, снова Сингапур придешь?

— Не знаю, Марина. Может, и никогда.

— Костя, мир так устроен зачем? Страны, граница, обычай — люди разделять. Почему все так? — в голосе Марины печаль.

Почему? Что тут ответишь? А тут еще память, как укоризна.

— Что же делать, Марина? Не мы первые — не мы последние.

— Так, Костя. А не про нас это сказать. Что нам кто-то?

Права она. Но ведь ничего не изменишь.

— Сингапур тепло, а твой Родина сюэ5 много.

— Много, — соглашается Костя и гладит Марину по голове.

Заворковали, запозванивали гитарные струны под тонкими пальцами Марины.

— Костя, не я это — гитара плакать.

— Цзайцзянь6, Марина.

Оба понимают, что никогда не быть им вместе.

— До свидания, Костя, — сквозь слезы улыбается девушка.

Печальные воспоминания. Плачет гитара в руках Кости, и нет сил остановить ее. Живые звуки сливаются с шумом ветра и рокотом волн за бортом. И каюта — уже не каюта, а какой-то оторванный кусочек большого и невероятно далекого мира. Марина научила его этой мелодии. Как играла китаянка на гитаре!

На переборке перед ним замерла в клетке небольшая темно-коричневая сова. До берегов Хоккайдо добрых две сотни миль, а вот залетела птица на судно. Тогда поймали ее, сделали клетку.

Слушает сова гитару. Желтые круглые глаза неподвижно смотрят на человека. Это Вечность смотрит на Костю. Отложив гитару, берет клетку и выходит на палубу. Дверца открыта, но птица сидит, не шелохнувшись. Костя осторожно вытаскивает сову. Взмахнув крыльями, подхваченная ветром, она взмывает в воздух.

 

Сигнальные огни разрезают тьму. На самом малом ходу движется траулер. Штиль. Темень. Туман плотен, как вата. Только бурлящие звуки воды да тревожные гудки нарушают тишину ночи.

Костя стоит вперёдсмотрящим на баке. Не видно ни зги. Опаснейшая вещь — туманы на море. Холоден сырой воздух, прохаживается вперёдсмотрящий по баку, прислушивается, вглядывается во тьму. Вся вахта впереди, и долго еще ему оставаться наедине со своими думами. Но не знает он, что через час неожиданно, в полукабельтове7, прямо по курсу, запокачиваются в тумане призрачные, чуть различимые огни. Увидев их, почувствует Костя, как что-то обрывается у него в груди и кинется к рынде8, и захлебнется она тревожным звоном.

«Отбой машине! — закричит в рулевой рубке побледневший штурман. — Право на борт!»

А уже неясные контуры чего-то огромного вырастают прямо перед траулером, и тут же следом его сотрясает страшный удар — лязг, скрежет раздираемого металла... Разожмутся пальцы вперёдсмотрящего, выпустят темляк рынды, и какая-то сила бросит его грудью на брашпиль9. Все отлетит куда-то, останется лишь мрак да ослепительная вспышка в сознании. Был Костя и, может, уже нет Кости...

Только спустя неделю очнется он. А еще через месяц впервые поднимется с койки и подойдет к окну больничной палаты.

Кружит, метет пурга, вздымаются ввысь заснеженные горы острова Итуруп.

Давно ушел траулер в порт Находка. Разворотила плавбаза ему носовую часть, но выдержало судно — осталось на плаву. Из экипажа, кроме вперёдсмотрящего, серьезно никто не пострадал. А ему еще долгие месяцы придется провести на Итурупе.

Кружит, метет пурга, стоит у окна Костя, и кажется ему, что белый, густой, как молоко, туман обволакивает все вокруг...

 

7

 

Обветшал дом, покосился, стоит полузасыпанный снегом, маячками светят в ночи два оконца. Сидит у очага, глядя на огонь, старушка. Давно похоронила мужа. Есть сын, да где он?

Узкая тропинка, протоптанная в сугробах. Мороз. В небе тонкий серп новолуния.

Одинокий путник с видавшим виды чемоданчиком идет по тропинке. Легкое демисезонное пальто на нем совсем не для такой погоды. Замерз он, но чем ближе свет в окнах, тем медленнее становится его шаг. Вот он останавливается и долго смотрит на окна. Воздух перехватывает дыхание, закуржавели брови, волосы, шапка, а человек словно прирос к месту.

 

Уже прогорели дрова, но еще дышат жаром угли. Сидит старушка и беззвучно шевелит губами. Вдруг скрипнули ворота. Кто-то уверенно отодвигает засов. Залаяла собака — и замолчала. Шаги в сенях. Дверь открывается, и вошедший замирает на пороге.

— Здравствуй, мама, — Костя ставит на пол чемоданчик и, медленно стягивая шапку, низко опускает голову.

Кошка, свернувшаяся на лавке, взглядывает на Костю. Он вешает шапку на гвоздь и нечаянно задевает струны старенькой гитары, висящей в углу. Чистый звук плывет по избе и затухает. Широко открываются зеленые кошачьи глаза.

Костя. Ее Костя. Сынок... Растерялась, засуетилась старушка...

невшие руки. Дома... И что-то сжимает сердце клещами.

— Напои меня, мама, чаем с малиной.

Мать смотрит на белую голову сына, на большие огрубелые руки, держащие старую, с потускневшим, когда-то золотистым ободком чашку, из которой он пил еще в детстве, и нет-нет да скатится слезинка по морщинистой щеке. Велика радость ее, но так же велика и грусть — это ведь ее сын, совсем седой. Руки старушки теребят концы платка, для нее он все тот же маленький Костя.

— Костя, ты, наверно, давно не катался на лыжах? — ласково спрашивает она.

Расплескался чай из чашки.

— Давно, мама, — дрогнувшие руки ставят чашку на стол. — Уж теперь покатаюсь...

Еще теплятся в очаге покрытые пеплом угли...

 

8

 

Как вымахала перед домом береза с той далекой поры Костиного возвращения! Дом старый, но подведены снизу три новых венца вместо сгнивших, добротным тесом покрыта крыша, свежепобелена печная труба, заменено полотно ворот. Чисто подметена ограда.

Костя сидит возле окна. Падают на черную мерзлую землю снежинки. Падают и уже не тают. Еще кое-где на березе желтеют сухие листья. Нет-нет, какой-нибудь сорвется и медленно планирует на землю. Выцветшие глаза Кости провожают падающий лист.

Что-то лепечет маленький внук, играя на полу деревянной лодочкой, вырезанной дедушкой.

Костя закрывает глаза. Наплывают воспоминания: вот бежит на лыжах он, Котька, властно манят его таинственный лес и неведомо кем проложенная лыжня... А за окном все кружат и вьются белые комары.

 

На руинах

 

Утро. Поезд остановился лишь на минуту. Я вышел...

Мне рассказывали: от остановки поворачивай вправо, через полторы сотни метров будет дорога, по ней иди и минуешь мостик, дорога эта и выведет на Бальгу1.

Может, оттого что дорога выглядела мрачновато, мне взгрустнулось. Время уже близилось к десяти, однако лес, обступавший дорогу, не пропускал живительных солнечных лучей. Он был так густ, что, казалось, идешь под каким-то сумрачным, влажным зеленым пологом. Становилось жутковато и неуютно.

Я шагал, глубоко задумавшись, не зная, когда кончится эта длинная дорога.

Потом ландшафт несколько изменился: справа появились желтые поля ржи, а лес немного посветлел. Но меланхолия и чувство тревоги не покидали меня. Затем дорога снова нырнула под зеленый полог, а я все шел и шел. Сколько же километров? Пять? Шесть?..

Между тем солнце поднималось выше, и дорога купалась в его лучах, под ногами уже было каменное мощение, а по обеим сторонам стали попадаться плодовые деревья: груша и яблоня, слива и алыча, даже маньчжурский орех — все говорило о том, что цель похода, по-видимому, близка.

Я уже попробовал желто-оранжевых плодов алычи, мелких, невзрачных, но сладких груш, кисловатых яблок, однако внимание целиком поглощала брусчатка дороги, выложенная кем-то когда-то. Чувствовалась какая-то таинственность. Возможно, много веков назад по этим плотно уложенным тёсаным камням, стуча колесами, катились конные экипажи, из окон которых выглядывали прелестные лица красавиц. А может быть, тут устало ступали скакуны под тяжестью закованных в латы рыцарей, возвращавшихся из набегов на поселения пруссов. Или сами пруссы шли здесь, чтобы осадить ненавистных пришельцев в их замке. И уж наверняка по этой дороге грохотали гусеницы танков в минувшую войну...

Как все странно, я шел по дороге истории. Кровь и страдания, риск и романтичность, средневековье и современность. Чего только ни видели эти немые камни!

Вдруг, словно в сказке, из зарослей показалась часть разрушенной красной стены. Я свернул с дороги в сумрак лесной чащи. Глубокий осыпавшийся ров преграждал мне путь. Огибая его, я дошел до насыпной перемычки (несомненно, когда-то здесь был мост) и остановился. Воображение рисовало мощную, высокую зубчатую стену замка, подъемные механизмы моста, крепостные ворота. Наверняка здесь была какая-то стража. Я физически, почти реально ощутил требовательный взгляд привратника.

За рвом заросли расступились, и брызнуло солнце. Взору открылись несколько обвалившихся стен с сохранившейся штукатуркой да кучи битого красного кирпича среди буйной травы и кустарника, а дальше снова лесной сумрак. И это все, что осталось от замка? Не много. Лучше сохранились остатки восточной крепостной стены, сложенной из огромных валунов, скрепленных раствором, они по крутому склону спускались к самому заливу.

Расположение замка было классическим. На небольшом плато с северной стороны — залив, с двух других — естественные склоны, восточный крутой, западный более отлогий. Единственный удобный подход — с юга, но там глубокий ров и, видимо, по всему периметру существовала крепостная стена. Да, место было выбрано удачно, но как все мрачно: запустение, дикость, то там, то тут из земли торчат бетонные колпаки — это уже следы недавней истории. Сразу вспомнилось, рассказывали, что в конце войны на Бальгу перебазировалась германская разведшкола. Я хотел присесть на валун и вздрогнул — с нагретого солнцем камня бесшумно соскользнула змея...

Зигзагами, от камня к камню, я бродил по плато, временами натыкаясь на очертания каких-то фундаментов. Было много глубоких ям, вокруг которых валялись истлевшие кости. Останки людей! Страшная участь — даже после смерти им нет покоя...

Удрученный увиденным, я невольно стал озираться по сторонам. Не чувство страха, но ощущение тяжести и подавленности заставило меня поспешить вниз. А там царствовали солнце и вода. Небольшие ласковые волны накатывались на прибрежную гальку. Я шел вдоль кромки прибоя...

Ветхий баркас, брошенный на берегу, пустынное побережье, голубизна неба и залива, желтизна песчаного берега, неспешное перешептывание волн — словно бы я уже когда-то видел все это. Вечность. Время здесь остановило свой бег...

Между тем тень переместилась справа налево, и пора было возвращаться. Ходьба по песку утомила меня, и, поднявшись по откосу берега наверх, кромкой поля я двинулся назад. Августовскую ярко-желтую рожь ветер перекатывал волнами, плавно изгибаясь, они катились к самому горизонту. Эта спелая рожь, этот желтый радостный цвет подействовали на меня умиротворяюще: я шел и думал о том, что точно такую же рожь человек сеял сто, триста, тысячу лет назад... Мне казалось, что это вовсе не я, а кто-то другой идет вдоль ржаного поля. То ли из прошлого, то ли из будущего?

Проходя мимо замка, я снова свернул к нему...

Я сел на камень, и пришли мысли о бренности жизни, о превратностях судьбы, о людях, некогда населявших эту землю, о жестоких войнах, наконец, о ходе истории, которую никогда нельзя исправить — что было, то кануло. Человек — венец Природы. Но как еще далеко ему до совершенства! И будет ли он когда-нибудь по-настоящему совершенен? Не побывай здесь когда-то крестоносцы, история этой земли пошла бы по другому пути. А если б не случилась Вторая мировая война? А что будет спустя тысячу, две, три тысячи лет после нас? Мы, живущие сейчас, никогда не узнаем об этом.

Неожиданно сбоку мелькнула большая черная тень, и метрах в трех от меня на землю опустилась птица. Черный ворон! Впервые я видел его так близко: темен, как ночь, с черным, отливающим синевато-фиолетовым оперением. Наклонив голову, птица косилась на меня блестящим глазом. Я сразу вспомнил про воронов из сказок, которые живут триста лет. На самом деле долголетие этих птиц ограничивается семьюдесятью годами. Но и семьдесят лет — громадный возраст для птицы. Удивляло, почему он сел так близко от меня? Об осторожности и мудрости этих птиц слагают легенды.

Нахохлившийся ворон был все так же неподвижен, только теперь его взгляд показался мне угрюмым и мрачным. Почему-то подумалось, что он прилетел сюда издалека. Скиталец. О чем он думает? Почему так смотрит? Сколько ему лет? А вдруг он много старше меня? Сколько же он повидал на своем веку?

Вот так мы и рассматривали друг друга — человек и птица. Однако пора было идти. Когда я еще доберусь до поезда по этой длинной дороге? «Ну что, оставайся, скиталец», — вслух произнес я и осторожно сделал шаг в сторону. Что-то вжикнуло в воздухе. Я оглянулся и оцепенел: шею ворона пробила тонкая длинная стрела с широким четырехгранным крестообразным наконечником. По грани стрелы, набухая, медленно стекала кровавая капля. Крылья ворона бессильно распластались. Ткнувшись клювом в землю, он упал на нее грудью и затих, только чуть-чуть подрагивало белое оперение стрелы.

Потрясенный, я слышал, как трещат ветки и кто-то лезет из кустов. Это был мальчик лет десяти, держащий в руках арбалет. Взбудораженный, с горящими глазами, он почти бежал к убитой птице. Черт возьми! Дрогни рука у этого стрелка, и стрела вполне могла бы достаться мне.

— Зачем ты это сделал? — еле сдерживая ярость, спросил я мальчика.

— А что? В лесу и пострелять нельзя?

Ответ ребенка изумил меня своей дерзостью.

— Лучше бы ты стрелял по мишеням. Загубил птицу. И какую! — Я разглядывал арбалет в его руках.

«Н-да, ничего себе игрушка... Самое настоящее оружие», — подумалось мне.

Под моим пристальным взглядом мальчик явно смутился, но тут же завопил:

— Папа, я подстрелил ворону!

Из-за высокого камня показался крепкий малый в синих джинсах и рубашке в крупную зеленую клетку.

— Молодец, сынок! У тебя верная рука и зоркий глаз. Ох-хотником будешь, — высокопарно изрек папаша, приближаясь к нам.

Не обращая на меня внимания, он ловко выдернул стрелу из шеи ворона.

— Ишь ты! Редкий экземпляр. Мы отдадим птичку дяде Феде, он сделает нам отличное чучело. Каков красавец! — крупная рука с массивным золотым перстнем на пальце разглаживала оперение на крыльях.

А я не мог оторвать глаз от наконечника стрелы: четыре ножевидные грани способны были нанести страшную рассеченную рану. Такой стрелой можно уложить даже крупное животное — оно падет от потери крови. Дьявольское изобретение!

— Хорош арбалет! — сказал я.

Малый словно только заметил меня.

— Да. Американский. Я заплатил за него четыреста пятьдесят долларов.

«Вот так вот, — отметил я. — Американский... От них можно подобного ожидать — любители таких «игрушек»: то пистолеты, то арбалеты...» А вслух произнес:

— Бессмысленное убийство. Птица прожила лет пятьдесят, а, возможно, и более. Вдумайтесь в это — пятьдесят лет! А вдруг жизнь оборвалась. Бессмысленное убийство, — повторил я.

Малый посмотрел на меня более внимательно, с оттенком неприязни.

— Брось ты свои сантименты. Мальчик сделал отличный выстрел. И вообще, какое тебе дело?

Какое мне дело? Ворона жаль. Судя по величине, он все-таки был долгожителем. А если так, то скольких опасностей избежал за свой век! Надо же было ему сесть рядом со мной!

— Птицу жаль! — отрезал я.

— Оставь свою жалость при себе. Нервы надо беречь, — малый снисходительно ухмыльнулся.

Да-а, тут не ребенка надо воспитывать, а папашу. Заморский арбалет и золотой перстень — это ведь о многом говорило. Передо мной стоял тип, уже вкусивший пресловутой свободы или, как стало модно выражаться, «без комплексов». Конечно, ну убил «ворону», подумаешь. Что взять с ребенка? Обычный детский азарт, если к тому же в руках такая стрелялка.

Я взглянул на мальчика: он переводил взгляд с отца на меня и обратно. О чем он думал, слушая разговор взрослых? Отец на его стороне, а значит, я скверный человек.

— Обладание игрушкой, которая убивает, очень опасно, — все же заметил я.

— Эта игрушка находится в свободной продаже. Понятно? — в голосе малого появилась плохо скрываемая злость. — И хватит читать мне нравоучения.

«В свободной продаже...» — железный аргумент. А мне и крыть нечем. Для чего ж его покупать, как не стрелять? Значит, виноват торговец, который продает? Но для него главное прибыль, а там пускай стрелы летят в кого угодно. Однако ведь есть еще кто-то, определяющий, что можно продавать, а что нельзя. Вот он-то и должен нести ответственность. Так выходит. Что не запрещено, то разрешено — хитрый постулат, которым козыряют нынче многие, может служить оправданием для любых поступков.

— Я ничего вам не читаю...

Где-то колосилась спелая рожь, набегали на берег волны. Где-то совсем недавно шел человек, размышлявший о Вечности. Наверное, он остался там, внизу, а здесь стоял кто-то другой. И этот другой смотрит сейчас на черные блестящие перья, окрашенные кровью. Зачем это? А ворона уже нет...

Как бесконечно длинен сегодня день! Я прошел сквозь тысячелетия, я был в прошлом и будущем, я заглянул в глаза Вечности, а вот сейчас нахожусь в настоящем. «Какое тебе дело?..»

Говорить еще о чем-то было бесполезно. Я повернулся и направился к дороге. Я думал о вороне, о замке Бальга. Я думал о человечестве, об отдельно взятом человеке, о его жизни, о том миге, который отпущен ему во Вселенной.

 

 

 
   
 

Проталина\1-4\18 ] О журнале ] Редакция ] Контакты ] Подписка ] Авторы ] Новости ] Наши встречи ] Наши награды ] Наша анкета ] Проталина\1-4\16 ] Проталина\1-4\15 ] Проталина\3-4\14 ] Проталина\1-2\14 ] Проталина\1-2\13 ] Проталина\3-4\12 ] Проталина\1-2\12 ] Проталина\3-4\11 ] Проталина\1-2\11 ] Проталина\3-4\10 ] Проталина\2\10 ] Проталина\1\10 ] Проталина\4\09 ] Проталина\2-3\09 ] Проталина\1\09 ] Проталина\3\08 ] Проталина\2\08 ] Проталина\1\08 ]

 

© Автономная некоммерческая организация "Редакция журнала "Проталина"   21.04.2019