Литературно-художественный и публицистический журнал

 
 

Проталина\1-4\18
О журнале
Редакция
Контакты
Подписка
Авторы
Новости
Наши встречи
Наши награды
Наша анкета
Проталина\1-4\16
Проталина\1-4\15
Проталина\3-4\14
Проталина\1-2\14
Проталина\1-2\13
Проталина\3-4\12
Проталина\1-2\12
Проталина\3-4\11
Проталина\1-2\11
Проталина\3-4\10
Проталина\2\10
Проталина\1\10
Проталина\4\09
Проталина\2-3\09
Проталина\1\09
Проталина\3\08
Проталина\2\08
Проталина\1\08

 

 

 

________________________

 

 

________________________

Иван Охрименко

 

 

Параллели, которые не должны пересекаться…

 

По насыщенности событий эти воспоминания похожи на маленькую повесть. Настолько плотно здесь сошлись разные моменты жизни, в которых высвечивается путь человека, попавшего на самое дно, но не сдающегося злому року. Он все силы направил на то, чтобы выйти на достойную дорогу. И вот теперь, спустя многие годы, душа его потребовала сесть за воспоминания, которые могут быть полезными еще кому-то.

 

В настоящее время автор живет в Екатеринбурге.

 

Стычка на лестнице

 

Был теплый, солнечный последний день лета. Я ходил по магазинам города в поисках колоритных уральских сувениров для друзей, с которыми уже завтра встречусь в Санкт-Петербурге.

Дело в том, что завтра должна состояться очередная традиционная встреча выпускников подводного факультета Высшего военно-морского инженерного Ордена Ленина училища имени Ф.Э. Дзержинского. Когда-то молодые лейтенанты, только что окончившие училище, решили встречаться через каждые пять лет. Кто бы где ни находился, каждый должен использовать все возможности, чтобы очередная встреча состоялась...

Авиабилеты туда и обратно в кармане, осталось дело за малым. Когда мой портфель значительно потяжелел и солнце перевалило за полдень, я почувствовал, что проголодался, и решил зайти в пельменную. Она была на Пушкинской, в старинном двухэтажном кирпичном здании. Эта пельменная отличалась от других таких же заведений тем, что в ней пельмени всегда были ручной работы, очень вкусные, и там всегда была очередь. Зал обслуживания находился на втором этаже, куда вела довольно-таки крутая деревянная лестница.

Я вошел в коридор и не удивился тому, что уже на первой ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж, стояли желающие отведать пельменей. Передо мной оказался широкоплечий, небольшого роста мужчина в темно-серой шелковой рубашке с короткими рукавами и такого же цвета брюках. Коротко стриженная, совершенно седая голова хорошо смотрелась на крепкой загорелой шее. Весь его торс, мускулистые загорелые руки создавали впечатление, что этот человек обладает недюжинной силой. А перед ним стоял высокий, плотно сбитый молодой человек лет двадцати пяти в белом чесучовом костюме. В правой руке он держал свернутый в рулон какой-то журнал. Он стоял в пол-оборота к коренастому и, похлопывая журналом по правой ноге, что-то говорил. До меня донеслось: «Так что не тебе меня воспитывать...»

— За вами кто-либо занимал? — обратился я к мужчине в шелковой рубашке.

— Нет! — отрубил он и, не поворачиваясь, продолжал свой разговор с собеседником. — Я уже один раз просил тебя помолчать, говорю второй раз — замолчи! Иначе мне придется воспитывать тебя прямо здесь.

— Кто? Это ты меня собираешься воспитывать? — с презрительной усмешкой произнес молодой человек. — Твое воспитание сразу видно, где был и что делал…

Тут его рука приподнялась, и журнал уткнулся в грудь мужчины. Резкий, как молния, удар — журнал полетел в сторону. Я видел, как напряглись мышцы рук седого, чтобы не позволить себе воспитательного приема, иначе говоря, драки.

Я поставил свой портфель на ступеньку и со словами «какой знакомый голос!» крепко взял седого за плечи. В крутом повороте он развел мои руки. Я был поражен разъяренным видом этого человека. На меня смотрели хищные, холодные, как у волка, глаза. Этот зловещий пронизывающий взгляд ничего хорошего не предвещал. Его худощавое лицо с редкими оспинами, плотно сжатыми губами выражало безоглядную готовность к схватке. Он хрипловато выкрикнул:

— Вы!..

Кулак правой руки разжался в каком-то медленном узнавании. Он внимательно и уже совсем не хищно смотрел на меня, теперь его серые глаза светились теплотой и радостью.

— Это ты, Иван! — утвердительно произнес он, кивнув.

— Да, вроде так меня в детстве нарекли.

— Ах, Бродяга, не узнал! — сказал седой, заключая меня в железные объятия.

Я так и не мог определить точно, кто же это, а голос-то явно знакомый и эти оспины на лице! Что-то с трудом прояснялось в моей памяти. А главное, это словечко «бродяга». Так меня называли только два человека — Женя и Митяй, с которыми я познакомился в товарном эшелоне, будучи беспризорником в далекие послевоенные годы. Неужели этот могучий седой человек Женя Соломатин?

— Женька, ты ли?

— Наконец- то докопался, Бродяга. Ну, здравствуй!

Мы снова обнялись.

— Сколько же лет-то утекло!

— Подожди, я научу этого амбала1 уважать старших!

Я его удержал:

— Женя, не сейчас. Не то место.

— Послушайте, — обратился я к молодому человеку в чесучовом костюме, — вам следовало бы извиниться и впредь не поступать так опрометчиво, как вы поступили сейчас — тыкать в грудь человеку, который значительно старше и, уверяю вас, сильнее во всех отношениях...

— Брось, Бродяга, — прервал меня Евгений, — он должен благодарить тебя, что стоит на ногах, а не лежит на полу. Мне не впервой из-за таких понтовитых2 объясняться в уголовке или париться на нарах.

Молодой человек что-то буркнул и, подняв журнал, направился к входной двери.

— Ну, вот и хорошо, мне будет спокойнее, и дышать легче, — сказал Евгений и вернулся к моему вопросу:

— Сколько не виделись, говоришь? Когда меня повязали первый раз, тебе, кажется, было четырнадцать, а сейчас... — Он помолчал, погладил меня по голове, — ты уже без кудрей, и виски седые, как моя голова.

Пока поднимались до раздачи, я видел, что Евгений все еще не успокоился, кисти его рук то сжимались в кулаки, то он потирал их в прежнем раздражении. Уже подошла наша очередь, тут Евгений сказал:

— Вон в углу зала столик как раз на двоих, иди садись, пока его не заняли, а я возьму бутылочку, пельмешек и еще чего-нибудь. Нам есть, что вспомнить.

 

Бродяга и компания

 

Я подчинился. Евгений подошел, поставил на стол полный поднос и, садясь, проговорил:

— Спасибо, что ты меня остановил, я ведь на учете, прошло всего пару месяцев, как откинулся3. Таких, как я, «кадровых» еров4, поискать, — он злорадно рассмеялся, — таких опекают с удивительным постоянством. Три раза в месяц через каждые десять дней хожу, показываюсь, что никуда не схилял5, никого не заделал6. Ну ладно, как говорят, бог с ними…

Евгений разлил водку, немного помолчал, глядя на меня, и продолжил:

— Раз опекают, значит, так положено...

Я не перебивал, чувствовал, что ему нужно выговориться. Но он неожиданно предложил:

— Давай выпьем за нашу нечаянную встречу! Я рад, что ты жив… — Он не торопясь выпил и, смакуя, заметил: — Ах, как хорошо пошла! Нету лучшей закуски после выпитых ста граммов, как занюхивать водку свежим хлебом.

Я спросил:

— Скажи мне, верный друг, что случилось с тобой той осенью в начале нашей учебы в художественном ремесленном училище № 42 в Свердловске? Ты ушел из училища вечером после отбоя, обещал вернуться рано утром, но не вернулся ни утром, ни на следующий день. Я сильно переживал и не знал, что делать и где тебя искать. Я понял, что-то случилось. Знал, что ты не нарушишь нашу клятву «не бросать друг друга!». Я с нетерпением ждал тебя. Мы же планировали весной оставить это прекрасное училище и быстрее двигаться к морю. Директор училища через неделю, как тебя не стало, собрал всех учащихся и объявил, что ты арестован за то, что избил милиционера, что ты отпетый хулиган и разбойник.

— Это он неправильно сказал, — перебил меня Евгений. — Избил и ударил — понятия разные. Если бы я избил… тем более мента7, мы бы с тобой никогда не встретились. А в тот момент у меня другого выхода не было. После дела, не буду ворошить прошлое, я слинял из товарняка, вышел из вокзала, а навстречу мне идет мент. Он почему-то подозрительно смотрел. Чтобы не встречаться с ним нос к носу, я свернул и пошел к кустам. Там было что-то вроде болота — высокая трава, вода, слякоть. Он увязался за мной, догнал, взял за плечо и спрашивает: «Что у тебя в кармане?» Я с разворотом ударил его правой в челюсть. От неожиданности он упал, я быстрей канать8 в кусты. Воды — до колен, ноги вязнут. Оглянулся, мент одыбался9 — поднялся. Я понял, что дело плохо, достал волыну10, вытащил обойму и выбросил ее в воду. Через пару шагов и саму волыну — в няшу. В это время услышал крик: «Стой!». Раздался выстрел. Я знал, сделай я еще хоть один шаг, второй выстрел будет в меня. Я поднял руки, повернулся. Мент подошел, ни слова не говоря, тоже врезал мне в челюсть. Поворотом головы я смягчил удар, помогли тренировки. И мент сказал: «Теперь мы квиты». Правильный был мент… — Евгений усмехнулся, затем продолжил: — Ну, а потом все по схеме — суд, приличный срок. Считаю, что мне повезло. Было бы значительно хуже, если бы взяли меня с пистолетом. Повесили бы на меня всех собак — дела, о которых я понятия не имел. После сходки в товарнике пистолет мне передал Митяй, ты его должен помнить, он несколько раз приходил ко мне в училище, мороженым нас угощал. Ты еще спрашивал, почему у него такой густой голос. Тот отвечал: «Шаляпиным хочу стать, но... жизнь штука корявая».

Я улыбнулся:

— Конечно, помню.

— Чего смеешься?

— Я из-за этого Митяя девушку потерял.

— Что-то на Митяя это не похоже, — заметил Евгений.

—Но это так, потом расскажу… Но зачем ты взял пистолет у Митяя?

— Он просил затырить11 волыну так, чтобы никто не мог знать, где она хранится, а перед тем, как прятать, ее нужно хорошо протереть тряпкой, смоченной бензином. Бродяга, ты меня знаешь, вернее, знал в то время, что я далеко не ангел, но мокрухой12 не собирался заниматься, и пистолет вряд ли бы мне пригодился. Просто отказать Митяю я не мог, он неоднократно выручал меня. Его просьба мне не виделась опасной. Взял, протер, спрятал, и все дела. Я только спросил: «Волына эта твоя?» «Нет», — сказал он. — «Паленая?» — Он утвердительно кивнул. Вот и хотел я быстрее спрятать эту опасную штуку.

Евгений снова плеснул водки, как-то задумчиво посмотрел на меня и предложил:

— Выпьем за нас, мы живы — это главное, остальное суета, тем более сейчас. — И, меняя тему, спросил: — А что ты с баулом ходишь? Купил что-то или собрался куда-то ехать?

— Завтра утром лечу в Питер.

— В командировку?

— Не совсем так. Лечу на встречу с морскими друзьями.

— Ты все-таки стал флотским?! — сказал он, утирая рукавом глаза. — Ну, Бродяга, молодца! Я плачу от радости за тебя.

Я думал, что он шутит, но по его лицу текли слезы.

— Женя, не плачь. На твой вопрос отвечаю: и да, и нет.

— Ну-ка освети, чтобы мне было понятно…

— Если честно, когда тебя посадили, я во второй раз осиротел. Ты занимался боксом, а я борьбой и танцами. Эти занятия скрашивали мое одиночество и спасали от возникающей тяги к бродяжничеству. Ты же сам знаешь, что бродяжничество — как болезнь, как охота или рыбалка. От нее трудно сразу освободиться. И я планировал, когда наступит весна, станет тепло, бросить училище и двигаться к морю. В марте ко мне приходил Митяй, передал от тебя привет и немного денег, а также твою просьбу, чтобы я закончил училище и получил хорошую специальность. Мы долго с ним разговаривали. Митяй сказал, что ты просил его повлиять на меня, чтобы не вздумал возвращаться к старым делам… А если кто-либо из прежней кодлы13 попытается привязать14 меня, то Митай должен будет принять самые крайние меры. Митяй дал мне на всякий случай складной нож с кнопкой — настоящее перо15 с блестящим угрожающим лезвием. Просил никому не показывать и зря кнопку не нажимать. В то время такой нож был большой редкостью. Уходя, Митяй сказал, как его найти в случае чего. Но все обошлось. А твой совет я воплотил, после окончания училища получил хорошую специальность — столяра-краснодеревщика. Работал на мебельной фабрике. Через год забрали в армию. Прослужил два года, поступил в Высшее военно-морское инженерное Ордена Ленина училище им. Ф.Э. Дзержинского, которое располагается в Питере рядом с Зимним дворцом. После окончания четвертого курса, перед отправкой на практику на подводных лодках, меня демобилизовали по состоянию здоровья ввиду невозможности использовать как офицера в плавающем составе Военно-морского флота. В моей душе образовалась зияющая рана, боль от которой порою притупляется, но моментально возникает даже при виде человека в военно-морской форме. С тяжелым, тревожным чувством я прощался с друзьями и с подводным флотом. Но моряки четко сказали мне: «Ты наш! На всех встречах быть обязательно!» Завтра, можно сказать, юбилейная встреча. А сегодня я начну приобщать тебя к флотским традициям. Разливай. Предлагаю выпить за флотских, конкретно за тех, кто в море! И на этом сегодня закончим. Запиши мои телефоны. Если секретарь будет спрашивать: «Как вас представить?» — говори: «Старый друг».

— Да ты бугор16, Бродяга!

— Нет, я не бугор, я просто главный инженер крупного многопрофильного завода, на котором работает свыше пятнадцати тысяч человек.

Завершив обед чашкой кофе, мы вышли на улицу. Евгений взял меня за руку и предложил:

— Давай постоим минут пять, понаблюдаем, — он внимательно рассматривал проходящих мужчин, затем сказал: — действительно, этот фраер17 ушел.

— А ты думал, что он будет поджидать нас? — удивленно спросил я.

— Всякое бывает, может и кирпич из-за угла прилететь. Подлость человеческая, как и жестокость — неистребимы. Человек — зверь страшный, как говорил Митяй. Кстати, что такого натворил Митяй, что ты потерял свою девушку? К своим друзьям он относился очень внимательно, точнее, бережно, а тем более к тебе.

— Все правильно, фактически он оказался косвенным виновником моей потери.

И тут я рассказал, как все это было. Дело было в сентябре той осени, когда меня призвали на военную службу. Мы с Зоей возвращались из сада, там, на открытой эстраде, давали концерты, а иногда организовывали танцы под духовой оркестр. Концерт закончился в начале одиннадцатого. Вечер был удивительно теплым, мы решили идти домой пешком — мы жили на одной улице. Я в общежитии — на улице Нагорной, 12, а Зоя двумя кварталами ниже жила с родителями в частном доме.

Мы шли по улице Ленина, пересекли Московскую и вошли в тенистую аллею. Особенно эта аллея была хороша весной. С одной стороны вдоль тротуара насажены кусты акации, а с другой — кусты сирени. Среди кустов стояли деревянные скамейки, где можно было посидеть, наслаждаясь свежим, тонким весенним запахом сирени. По этой аллее часто прохаживались парочки, возможно, поэтому за ней закрепилось название — «аллея любви».

Мы шли не торопясь. Зоя рассказывала о начале учебного года, она училась в госуниверситете на третьем курсе филологического факультета. Но что-то мешало мне внимательно слушать ее рассказ. Какая-то необъяснимая тревога заставляла меня настораживаться. Возможно, это состояние передалось Зое. Она перестала рассказывать. Спросила: «Ты меня не слушаешь, о чем-то думаешь?» «Нет, нет, я тебя слушаю, продолжай», — ответил я. Но тревога обострилась, я не мог понять почему. Мой детдомовский опыт без ошибок подсказывал опасность. Зоя взяла меня за руку, прижалась. Из кустов вышли два парня. Они явно направлялись к нам. Когда до нас оставалось пять-шесть метров, я наклонился к Зое и сказал: «Не бойся. Если они остановятся перед нами, освободи мою руку и встань сзади меня». Один из парней с явно восточным акцентом сказал: «Паслушай, дарогой, хватит обниматься. Я тоже хачу, лучше дай закурить». Я поднял голову, передо мной стоял долговязый, с небольшими черными усиками человек. Я спокойно ему сказал: «Курева у меня нет, я не курю, а спички могу дать». У меня в кармане лежал подарок Митяя — складишок. Зоя стояла у меня за спиной. «Спичек не надо, я хочу посмотреть, что у биксы18 в сумочке», — настаивал долговязый. В это время тот, пониже, шагнул к Зое. Я выставил левую руку, как бы преграждая ему движение, сильно и резко толкнул его в грудь. Он не ожидал такого толчка, взмахнул руками и откинулся на кусты акаций. На меня ринулся долговязый, я уклонился от удара, а кадык его шеи наткнулся на ребро ладони моей правой руки. Он осел и, хватая ртом воздух, медленно повалился на тротуар. Малыш вскочил, побежал в сторону кустов сирени, крича: «Митяй, он Серго завалил19!» Из-за кустов вышел мужчина, за ним еще двое. Послышалось: «Кто? Как завалил? Зачем полезли? Я вам что говорил?» Я узнал этот густой басистый голос. «Митяй, не переживай, полежит и одыбается ваш Серго», — сказал я. «Щас мы с ним разберемся!», — произнес кто-то. «Ша, братва, кажись, свой», — остановил их Митяй. «Свой, Митяй, свой», — я стоял, улыбаясь. Зоя с недоумением и испугом посмотрела на меня и спросила: «Что это значит?» «Успокойся, потом все объясню», — ответил я.

Я шагнул навстречу Митяю. Он несколько секунд внимательно смотрел на меня, потом радостно вскрикнул: «Да это никак ты, Бродяга! Вот так встреча!» Мы обнялись. Затем я спросил: «Митяй, там впереди больше никого?» Он ответил: «Ни моих, ни других, до проходной завода никого нет».

Я попросил Зою спокойно пойти дальше, добавив, что я скоро догоню. Ничего не сказав, Зоя быстро пошла. Через несколько шагов она остановилась и громко сказала: «Я ждать не буду». Стук каблучков стал доноситься значительно громче и чаще, видимо, она бежала.

Митяй спросил: «Ты где сейчас живешь?» — «Да здесь, недалеко — в общежитии». — «В этом большом доме на Нагорной?» — «Да». — «Знаю. Я через неделю уеду в деревню, недалеко от Омска. Узнал, отец болеет. Надо заготовить дров на зиму, сена привезти. Приеду, я тебя найду». Пожимая руку, он сказал: «Извини, что так получилось. И не забывай наш старый договор, я пока в силе — обращайся, если что...»

— Да, Женя, Митяй при своих архаровцах ни деревню не назвал, где живут родители, ни срока своего приезда, — сказал я, освобождаясь от воспоминания.

— И правильно! — согласился Женька, — даже я до сего момента не знал, что у него были живы родители. Надеюсь, ты понимаешь, при такой, как говорил Митяй, корявой жизни, чем меньше информации будет слетать с языков различных скокарей20 и мелкой шпаны, тем для него спокойнее и, главное, безопаснее.

— Интересно, где сейчас Митяй? Жив ли?

— Нет Митяя. Когда я был на зоне в середине девяностых, до меня дошли слухи, что его убили в какой-то перестрелке. Говорили, что убили его подло — кучей. Чтобы не подставлять друзей, он сам вышел на врагов. Пусть земля ему будет пухом, очень жаль, верный был друг.

— Да, он мог бы совершить немало хорошего, не знаю, что заставило его идти по корявой дороге жизни. Очень жаль...

—Так вот, что насчет девушки? — вернулся к теме Женя, — из-за этой встречи с Митяем любовь и закончилась? Больше не встречались?

— Встречались… Она провожала меня в армию и сообщила, что, вернувшись домой, все рассказала отцу. Отец выслушал и заключил: «Друг твой, видать, такой же бандит, и нечего тебе с ним делать». Но хватит об этом, разбередил ты мою беспризорную душу дальше некуда. Вот идет мой троллейбус. Через неделю вернусь из Питера, звони...

 

Убывает флотское братство

 

На следующий день, после прилета, я нырнул в самое глубокое в мире метро и вышел на площади Восстания. Двинулся по Невскому проспекту в сторону Адмиралтейства. Адмиралтейский шпиль, удивительное по красоте здание — эта знаковая картина еще с курсантских времен всегда захватывала, волновала и влекла меня какой-то таинственной силою. Вот и сейчас я шел с приподнятым настроением, предвкушая встречу с друзьями.

Сбор был под шпилем, точнее, возле фонтана, прямо напротив главного входа в училище. Фонтан окружен памятниками великим людям, прославившим своей гениальностью Россию на века — Горчакову, Лермонтову, Гоголю, Пржевальскому.

У фонтана уже собрались человек тридцать. Трое были в военно-морской форме. «Маловато, — подумал я, — пять и десять лет назад было в три раза больше…» Девяностые годы сделали свое дело. И вообще, связи разрушились, стало трудно добираться из бывших союзных республик, а курсы были наполнены ребятами из разных уголков нашей необъятной родины — как раз треть группы состояла из таких ребят. Теперь об этих людях почти ничего неизвестно.

Пересекая проспект, я постарался освободиться от тягостных мыслей, потому что трое в военно-морской форме, улыбаясь, шли мне навстречу. После объятий и рукопожатий я был опять в кругу друзей.

На следующий день после небольшого торжества Борис Карпов пригласил нас с Игорем Варченко к себе домой. Причем меня он назвал просто Вано, а, кивнув в сторону Варченко, сказал: «Порасспрашивай вот Игоря Васильевича о нашей работе…» А сам отправился за машиной.

Я озадачился, почему Борис величает однокашника по отчеству. Но он быстро вернулся со словами: «Все в порядке, машина нас ждет, она дежурная, просили не задерживать».

Водитель, на большой скорости оставив слева Адмиралтейство, свернул на Невский. Машина мчалась по вечернему Питеру, иногда водитель включал предупреждающую сигнализацию. В конце проспекта по мосту Александра Невского пересекли Неву и по Заневскому проспекту выскочили на Индустриальный, видимо, водитель хорошо знал этот маршрут. Еще один поворот, и мы остановились на проспекте Энтузиастов возле высотки.

Борис поблагодарил водителя за быструю езду и, беря меня под руку, сказал:

— Вано, я сейчас, считай, холостяк, супруга в Москве, помогает воспитывать внука. Квартира трехкомнатная, каждому по отдельной каюте, входите и будьте как дома. А я — на камбуз, что-нибудь быстро приготовлю.

Я обратил внимание на китель Бориса, висящий на спинке стула, на нем были погоны капитана первого ранга. А у Игоря на плечах — погоны капитана третьего ранга. Что же послужило такой карьере: Борис на шесть-восемь лет опередил Игоря в присвоении званий? Что случилось с Игорем — талантливым парнем, закончившим училище с золотой медалью?

Игорь уловил мой взгляд. Дело в том, что из нашего подводного факультета только два человека окончили училище с золотой медалью. Два — Игорь Михалевский и Игорь Варченко. Игорь Николаевич Михалевский двадцать лет бороздил воды Тихого океана на атомной подводной лодке, окончил академию Военно-морских сил. В Вооруженных силах СССР была лишь одна академия ВМС, в которой готовили высокого класса специалистов для Военно-морского флота — командиров надводных и подводных кораблей, штурманов, акустиков и других. После академии Михалевский продолжал ходить в море, передавая свой бесценный опыт молодым офицерам. Но нагрузки при ликвидации аварийных систем, что было не редкостью на первых АПЛ, нервотрепка восьмидесятых годов непоправимо нарушили его здоровье. Он перенес серьезную операцию на сердце, демобилизовался в звании капитана второго ранга. Медалист Игорь Васильевич Варченко был распределен военпредом в Комсомольск-на-Амуре, где строилась первая атомная подводная лодка. Позже их пути с Борисом Карповым пересекутся. Борис был активным, уже со второго курса участвовал в научном обществе курсантов. После завершения учебы в знаменитой Дзержинке он был назначен в состав первого экипажа АПЛ К-45 на должность командира дистанционного управления. И сразу же они вместе с Варченко в Комсомольске-на-Амуре оказались в гуще бурных событий, связанных со строительством, испытанием и передачей лодки в состав Тихоокеанского флота.

Вошел Борис, ставя на стол всегда выручающее блюдо с пельменями, и сказал:

— Ребята, налетай — добавки не будет.

Игорь как будто ждал, когда мы все сядем за стол, и в раздумье произнес:

— Видишь, Вано, на сколько Борис обскакал меня и в звании, и в научной работе — доктор технических наук, профессор, заведующий кафедрой и мой непосредственный начальник. А я все еще кап три.

В его голосе не было ни зависти, ни раздражения, звучал лишь некоторый оттенок затаенной тоски.

Он помолчал немного, о чем-то думая, и добавил:

— Да... вот такая у нас власть…

Разливая коньяк по рюмкам, Борис спросил:

— Игорь, а при чем здесь власть? И о какой власти ты говоришь? Или ты говоришь о власти, орудующей в полной неразберихе развала и упадка порядка в армии и на флоте, тогда я согласен. Но сейчас другие времена. У нас нормальная, хорошая власть. Просто надо уметь этой властью пользоваться. — В его голосе слышались назидательность и непоколебимая убежденность.

Игорь пристально посмотрел на Бориса, затем на меня и, как бы не желая продолжать разговор на эту тему, махнул рукой. Не получив ответа, Борис продолжал:

— Мы с тобой насмотрелись, мягко говоря, на отдельные нестыковки между гражданской и военной властью в годы строительства АПЛ К-45. Но их вряд ли можно было избежать. Строился сложнейший объект, в котором принимали участие большое количество научных организаций, десятки заводов различного профиля. При наличии приказов не срывать сроков строительства в то же время неоднократно были случаи несвоевременной поставки отдельных узлов, а эти узлы — не болтики, винтики, а сложнейшие механизмы. Одним словом, кошмар. Я не знаю, как мы все это выдержали... А что касается присвоения очередных званий, Игорь, не обижайся на меня, ты же отлично понимаешь, что золотая медаль с красным дипломом не дают никаких гарантий служебного роста. Я всегда говорю молодым офицерам, что в плане служебного роста наши дипломные отличия очень быстро отходят на второй план. И прошу их об этом не забывать. Главным становятся опыт работы, личные качества, удача и случай. И это подтверждается практикой. Многие наши ребята окончили училище успешно, не так блестяще, как ты, но они стали капитанами 1-го ранга, и некоторые из них раньше меня — Володя Козерог, Геннадий Минченко, Юра Козлов, Геннадий Федотов, а Евгений Рогачёв уже не первый год ходит в звании контр-адмирала. Но я сетую, что не дорос до такого... Сам знаешь, какие за тобой были осечки и какое горе у тебя было, это я все помню и сочувствую тебе.

Вот эта история со слов Бориса. В Комсомольске-на-Амуре Варченко похоронил красавицу-жену. Тогда весь аппарат ВП-548, все ребята старались как-то облегчить его страдания. Но через некоторое время он стал приходить на службу нетрезвым. Начальство какое-то время относилось с пониманием. Но потом Игорь запил по-черному и вообще не появлялся на службе. Никто не мог его найти. Борис его нашел на кладбище у могилы жены, одна бутылка выпита, другая начата... Борис забрал бутылку со словами «можно, я тоже выпью». Плеснул немного на могилу. Отхлебнул сам и сказал, обращаясь к портрету Тамары: «Прости его, все образуется»… А Игорю сказал: «Понравилось бы Тамаре, что ты пьешь, как биндюжник?» Игорь припал к портрету и долго молчал.

На следующий день Борис пошел к непосредственному начальнику Игоря капитану 1-го ранга Борису Лифу и попросил его не применять жестких мер. Поручился, что Игорь Васильевич не будет больше появляться на работе в такой форме.

Я переводил взгляд с Бориса на Игоря. Неожиданно Игорь взял рюмку и встал:

— Огромное тебе спасибо, что вытащил меня из Комсомольска-на-Амуре, пригласил работать в проблемную лабораторию, за братское отношение ко мне всю жизнь буду благодарен тебе. Давайте выпьем за наших ребят, которые погибли в океанских водах, выполняя воинский долг. За родных и близких друзей, которые ушли из этого безумного мира. Светлая им память.

Борис напомнил:

— Вано, нам завтра на работу, а ты с ребятами можешь съездить в Царское село, Петергоф или на экскурсию по городу. Автобус будет стоять возле клуба училища.

 

Невыполнимая просьба друга

 

Расставаясь с друзьями и с Петербургом, я с какой-то болезненной грустью садился в самолет. Отгонял от себя мысль, что, возможно, некоторых друзей я больше не увижу...

Мое место в самолете было возле окна. Я пристегнулся и закрыл глаза. Проснулся от тряски, когда самолет приземлился в аэропорту Екатеринбурга.

Наследующий день секретарь принесла мне в кабинет почту и сказала:

— Звонил мужчина, спрашивал вас, представился как старый друг. Я ответила, что раньше понедельника вас не будет.

Евгений позвонил как раз в этот же день. Я договорился с ним о встрече.

В среду в конце рабочего дня вошла секретарь и произнесла:

— К вам ваш старый друг. Видно, он большой начальник — одет, как денди, на руке золотой перстень, мне вручил коробку конфет. Кстати, совсем не старый…

Вошел Евгений, модно и хорошо одетый. Белая рубашка удачно оттеняла его чисто выбритое, загорелое лицо.

Мы обнялись.

— Ты действительно молодо выглядишь.

— Почему действительно? Кто-то сомневается?

— Женя, ты, как всегда, четко отслеживаешь произнесенные собеседником слова!

— Жизнь научила слушать…

Мы рассмеялись.

— Ну как прошла встреча в Питере с моряками? Удачно?..

Вошла секретарь, поставила на стол поднос с заваренным чаем и спросила:

— Больше ничего не нужно?

— Спасибо, на сегодня ты свободна.

Секретарь упорхнула, тихо прикрыв дверь. Я спросил Женю:

— Может, чего-нибудь покрепче?

— Нет, спасибо, — ответил он. — У меня сегодня еще одна очень важная встреча. Но прежде ты расскажи о своей питерской встрече, а то в твоих глазах какая-то грусть.

— Да нет, ничего… Скажу кратко, и ты поймешь. Из 160 выпускников нашего подводного факультета ушли из жизни 92 человека, а 16 — вообще неизвестно где. Из 24 атомщиков осталось нас всего четверо. Какие были ребята! Каждый из них за друга, за экипаж — хоть в огонь, хоть в воду, в полном смысле этого слова. Им цены нет. И те, кто погиб, кто «ушел», кто остался — они честь и слава Русского флота и гордость училища! Я покидал Санкт-Петербург с тревожной тоской. Вот и вся причина. А теперь ты скажи, какие проблемы беспокоят тебя?

— Да, есть проблемка… Мне желательно пристроить на работу трех мужиков на пять-шесть месяцев, а дальше будет видно. Нужно, чтобы они работали, чтобы была у них крыша. Они прекрасные специалисты по многим делам. Прошли Афган, отлично владеют и ножом, и пистолетом. По разным причинам каждый из них отсидел приличный срок (это я для тебя говорю), но документы у них абсолютно чистые. Те фамилии, которые были у них после рождения, остались в Афганистане. Работать умеют классно, я гарантирую. Башли21, которые они будут зарабатывать, я буду отдавать тебе.

— Еще чего! О деньгах вообще не может быть речи.

— Почему так? Ты что, миллионер? Эту дырявую власть нужно доить и доить! — Женя явно негодовал.

— Это ты так считаешь… А в Питере уважаемый мною моряк-ученый сказал, что у нас хорошая власть, только надо уметь ею пользоваться.

— Ну не знаю, что тут хорошего… Я, с точки зрения власти, отпетый уголовник, но я при всем том не подлец! Я собирал дань с богатеньких и отсидел в тюрьмах более тридцати лет... Я знаю, что общак — это дело святое и без хозяина никто не может им распорядиться, а сейчас у кого власть, тот и вор. И чем меньше власть, тем пуще воруют.

— Понятно, Женя… Теперь насчет устройства твоих ребят… Дело тут такое: до конца года есть приказ директора завода никого не принимать. Не менее важно, что и сам я уже принял решение работать только до конца года, а там буду уходить. Понимаешь, мне стыдно смотреть в глаза людям, которым по три месяца не выдают зарплату. Деньги, не доходя, где-то прокручиваются. Так что при всем желании помочь тебе ничем не могу.

— А может, познакомить тебя с моими ребятами, они помогут тебе разобраться!

— Нет, Женя, с этим покончено навсегда. Мы с тобой уже не те, которые ездили в собачьих ящиках и прыгали из товарников на ходу.

— Да, были времена... Хорошо, я все понял.

На прощание он положил на столик бумажку:

— Вот тут адрес человека, к которому ты можешь всегда обратиться, если что. Для него твой пароль — «бродяга». Он крепко меня обнял, затем отстранился, смотря пристально мне в глаза, промолвил:

— Ты прав. И то, что сказал о власти твой питерский друг-моряк, тоже верно. После встречи позвоню, прощай!

Взглянув на часы, он быстро вышел.

 

Тяготы распутья

 

После ухода Евгения некоторые его слова не давали мне покоя. Почему «прощай»? Раньше он так не говорил. «Очень важная встреча»… С кем? Возможно, от этой встречи многое зависело.

Я прождал звонка от Жени целую неделю. И вот наконец-то — звонок. Я взял трубку. Мужчина, обладающий властным баритоном, спросил:

— Вы Иван Фёдорович?

— Да.

— Извините, Бродяга?

— Да.

— Евгений тяжело ранен, не знаю, будет жить или нет. Встречаться вам пока не следует. Когда появится такая возможность, я позвоню.

Моя интуиция на этот раз явно не срабатывала.

Вспомнились слова при расставании. «Ты прав», — сказал Евгений. Я не знаю, в чем моя правота? В том, что решил уволиться с завода? Это вопрос решенный и, как говорят, обсуждению не подлежит. Что отказался от помощи его ребят, которые помогли бы мне разобраться, кто есть кто? Зачем? Эта разборка ни для завода, ни для меня ничего бы не изменила.

Теперь о сказанных с каким-то сомнением словах «твой друг-моряк тоже в чем-то прав»… Мой питерский друг, говоря о власти, знал, что было и что стало в армии и на флоте. Он прекрасный аналитик, умеет абстрагироваться и видеть главное. То, чему он посвятил свою жизнь, становится все мощнее и надежнее. Военно-морской флот и армия, похоже, выходят из стагнации. Строятся надводные и подводные крейсера, самолеты, которым нет аналогов на земном шаре. Я, знающий обстановку на флоте, не помню, чтобы в последние двадцать лет двадцатого века военные корабли Советского Союза заходили в Средиземное море. В настоящее время подводные и надводные крейсера с палубной авиацией базируются в этих водах и не только в них.

Несомненно, эти люди — и Борис Иванович, и Евгений, вряд ли бы оказались где-то на одной почве. Но очевидно, что их терзают одни и те же обстоятельства, которые выше их сил. Однако Евгений не намерен соглашаться или подчиниться этим условиям, хотя у него нет достаточных сил бороться с ними. А у Бориса Ивановича другая установка, он может идти на определенные компромиссы.

Звонок отбросил меня в беспросветную зону ожидания. Тут как раз я и мог бы чем-то помочь.

 

 
   
 

Проталина\1-4\18 ] О журнале ] Редакция ] Контакты ] Подписка ] Авторы ] Новости ] Наши встречи ] Наши награды ] Наша анкета ] Проталина\1-4\16 ] Проталина\1-4\15 ] Проталина\3-4\14 ] Проталина\1-2\14 ] Проталина\1-2\13 ] Проталина\3-4\12 ] Проталина\1-2\12 ] Проталина\3-4\11 ] Проталина\1-2\11 ] Проталина\3-4\10 ] Проталина\2\10 ] Проталина\1\10 ] Проталина\4\09 ] Проталина\2-3\09 ] Проталина\1\09 ] Проталина\3\08 ] Проталина\2\08 ] Проталина\1\08 ]

 

© Автономная некоммерческая организация "Редакция журнала "Проталина"   21.04.2019