Литературно-художественный и публицистический журнал

 
 

Проталина\1-4\18
О журнале
Редакция
Контакты
Подписка
Авторы
Новости
Наши встречи
Наши награды
Наша анкета
Проталина\1-4\16
Проталина\1-4\15
Проталина\3-4\14
Проталина\1-2\14
Проталина\1-2\13
Проталина\3-4\12
Проталина\1-2\12
Проталина\3-4\11
Проталина\1-2\11
Проталина\3-4\10
Проталина\2\10
Проталина\1\10
Проталина\4\09
Проталина\2-3\09
Проталина\1\09
Проталина\3\08
Проталина\2\08
Проталина\1\08

 

 

 

________________________

 

 

________________________

Евгений Пинаев

 

 

В стране магнолий плещет море…

 

Праздные рассуждения и ненужные воспоминания в зимние вечера

 

В стародавние времена, кажись, еще до пресловутого миллениума, я работал в художественно-производственных мастерских Худфонда РСФСР. Быть художником-оформителем занятие довольно скучное. Бесконечные планшеты с диаграммами побед и разочарований приносили какой-то доход, но не давали удовлетворения, а потребность в нем имелась. Чтобы заполнить пустоты в ежедневном бодании с прозой жизни, налегал на живопись. Даже что-то выставлял на городских и областных выставках. И однажды случилось невероятное. Отдел культуры Свердловского обкома КПСС приобрел у меня для Ирбитского художественного музея пейзаж под названием «На дальних берегах». Автору и поручили доставить приобретение новому владельцу «шедевра».

Из столицы Урала отчалил я электричкой, прибыл в неведомый мне город, посетил музей, сдал покупку, а вот в обратный путь, находясь в самом благоприятном расположении духа от сознания выполненного долга, пустился на борту ночного автобуса.

Покачивание пассажирского тарантаса, толчки и подбрасывание на ухабах сморили путешественника. Я задремывал, когда два паренька, сидевшие передо мной в соседнем кресле, включили то ли магнитофон, то ли приемник. Слуха моего достигло знакомое песнопение: «Не зная горя, горя, горя, в стране магнолий плещет море», и так далее вплоть до мальчишек, которым «по ночам девчонки снятся».

«…им по ночам колготки снятся». Я проглотил смешок: что это, откуда всплыло? А-а-а… Вспомнилась другая ночь, другой автобус, другая дорога, а с ними и все остальное, вместившее два года жизни.

Пареньки еще несколько раз воспроизводили «магнолии», но уже не слушал. Я погрузился в совсем недавнее прошлое, и мне плевать было, что мальчишки, сидевшие на заборе, жадно смотрели на танцплощадку и не особенно переживали, что «не для них сегодня танцы». Танцы и девчонки ждали их впереди.

 

1

 

Была в Калининграде такая контора — Запрыбпромразведка. Вряд ли она еще существует, но когда-то ее промысловые суда, имевшие на борту «научников», то есть ихтиологов и близкую им по духу прочую братию, окопавшуюся в АтлантНИИПРО (Атлантический научно-исследовательский институт промысловых резервов океана), сновали по всему Мировому океану. Вот и я оказался в этой конторе. В санитарном паспорте моряка, в графе профессия (а может, должность) было написано: боцман. Я даже прошел квалификационную комиссию, но оказался в мастерской по ремонту глубоководных приборов и терморегуляторов. Впрочем, там и телевизоры ремонтировали для начальства, холодильники, радиоприемники, а мне выделили место среди кораллов, красивейших раковин и ракушек, среди чучел акул и разнообразных крупных рыб. Здесь готовились экспонаты для музея того же Атлантического института, но и главным образом для подношения «нужникам» — столичным и местным вельможам, имевшим рычаги власти. Эта сфера деятельности мастерской меня не касалась. У меня были просторный стол, гуашь, кисточки и ватманская бумага. Я поставлял, иногда размером в три листа, стенные газеты, материал для которых исправно поставлял партком. Он же и посадил меня на зарплату, чтобы я не ел дармовой хлеб, находясь в платном резерве плавсостава.

Мастерская находилась в просторном подвале. Стенгазеты мне осточертели, и я постепенно зверел. Особенно после того как нач. кадров Костюк, выполняя просьбу друга, начальника здешних санаториев, отфутболил меня в Отрадный. В здешней кузнице здоровья приходилось заниматься вовсе постылым, но «до боли знакомым делом» — громадными плакатами-инструкциями для местных котельных. Да, я жил в уютном одноместном номере, да, кормили меня бесплатно и как на убой, но тяжелы были бессонные ночи. Я долго не засыпал, слушая тоскливые скрипы сосен, завывание ветра, плеск и удары зимних штормовых волн в обледеневшие прибрежные валуны, и думал, доколе это будет продолжаться?! Вернувшись в Кениг* и встретив в коридоре начальника конторы, я так его и спросил. Мы были в добрых отношениях. Иногда он навещал подвал и дважды останавливался за моей спиной, наблюдал за моей работой, а однажды спросил о Суриковском, не жалею, мол, что бросил институт? Почему? Заглядывал в мою анкету? Вряд ли. Ответ пришел после того, как я купил «Атлас ядовитых и опасных рыб Атлантического океана»: альбомчик был снабжен собственноручными иллюстрациями босса! И вот встреча на ходу — вопрос задан, ответ неутешительный.

Две недели назад меня экзаменовала парткомиссия на предмет получения первой визы, дающей право посещать загранпорты. Я отбарабанил нужное седовласым дядям, а ответа, нужного мне, не получил. Управляющий Тарасов открыл «секрет». Отвел меня к окну и поведал, что партийцы делали обо мне запрос в органы по месту последнего местожительства. Те наведались к моему дому и узнали от вездесущих старух, разводящих тары-бары у подъезда, что товарищ, о котором идет речь, был, по их наблюдениям, неоднократно замечен в злоупотреблении алкоголя, что отразилось в его речах и походке. Однажды, в ответ на замечание, он глумливо пропел: «Здравствуйте, старушки, здравствуйте, родные, здравствуйте, бабули, и гуд бай!» И бутылками в портфеле загремел. Двумя, а может, тремя.

— Ты чего улыбаешься? — спросил Тарасов. — Дом вспомнил, родной город?

— Бабулек, — доложил я. — Они забыли пропеть особисту концовку. После «гуд бай» следует: «Вы меня бранили, вы меня ругали, а теперь мерси вам, все ол райт!»

— Не все ол райт, сам понимаешь, что твое дело тухлое, — нахмурился босс. — Я-то донос прочел с удовольствием. Подробно изложено. Особенно понравилось «глумливо». Ловко и к месту вставлено. Да, все так, но ничего поделать не могу, хотя теперь мы сами открываем загранвизу. Может, тебе на время в «холодильник» податься? Контора тебе известна. Ты в ней работал когда-то. У них есть невизированные плавбазы. Сходишь рейс-другой, а вернешься, все и уладим.

— Я хоть куда готов, лишь бы поскорей в море, — ответил с готовностью, тем более «холодильник», бывший Запрыбхолодфлот, ныне Калининградская база рефрижераторного флота, кормил меня до перехода на «Меридиан». — Пусть будет «холодильник». Когда-то мы шутили: у кого не было забот, поступай в Запрыбхолодфлот.

— Забот везде хватает, — помрачнел Тарасов. — Иди, а твою заботу мы решим.

 

Дополнительная приписка

 

Значит, снова в «холодильник»?! Что ж, туда мне и дорога.

В прошлый раз попал в него из Морагентства по перегону судов. Перегоняли на Камчатку караван из 23 «мартышек» (МРС — малый рыболовный сейнер с командой из восьми человек и районом плавания не далее пяти миль от берега), небольшого танкера и траулера типа «Окунь» английской постройки. Во главе — наш СМБ «Бдительный». Во время шторма у острова Диксон, когда мы пытались стащить на воду выброшенную на берег «мартышку», намотали на винт буксирный трос. Когда освобождались от него (досталось хлопот нашим водолазам!), палубная команда принимала в этом посильное участие. Мое старание было отмечено приказом начальника перегона Морякова, а благодарность записана в трудовой книжке. Я гордился ею и, надо же, книжка погибла именно в «холодильнике», когда наш старенький пароход «Холмск» стоял в сухом доке судоремонтного завода «Тосмаре», что в латышском городе Лиепая. Кто знает, может, это меня и спасло, когда под отделом кадров взорвался скопившийся газ. Погиб начальник кадров, закуривший сигарету, и много бичей, штурмовавших кадровую цитадель.

 

Пояснительная отписка

 

Вы спросите, кто такой бич? Бичи бывают разные. Одни обитают на пляжах Гавайев близ Гонолулу. О них можно почитать у Джека Лондона. Наш морской бич сочинил про себя такое четверостишие:

 

Голодный бич страшнее волка,

а сытый бич добрей овцы,

но не добившись в кадрах толку,

голодный бич отдал концы.

 

Бичи бичевать не любят, но цели ставят разные. Одни хотят попасть на пароход и уйти на промысел. Идут и хихикают:

 

Мы идем, а нас штивает,

на нос льет, с кормы сливает

и так поддувает,

что колосники в трубу летят.

 

Жизненное кредо некогда бича, а теперь рыбака, аскетично: «Рыбу — стране, деньги — жене, а сам — носом
на волну».

Чтобы покончить с фольклором, приведу еще один образчик, почерпнутый когда-то в «Мурмансельди»:

 

Мы идем извилистым фиордом,

это видно по матросским мордам.

Нет ни шуток, ни веселья,

голова болит с похмелья

после шика, пьянок и комфорта.

В Мурманске всего вдоволь набрали,

шпринги и продольные отдали,

в три гудочка прогудели,

мы пошли на три недели

слушать капитанские морали.

Шкерим мы на пласт и на колодку,

позабыв про берег и про водку.

Тут уж некогда помыться,

даже некогда побриться,

поневоле отрастишь бородку.

После рейса в «Арктику» набьемся,

до горла водярою нальемся,

позабыв, как волны нас швыряли,

когда в небе всполохи играли.

 

Целую поэму придумали северяне! Наши бичи, из Кенига, занимались баловством: четыре строчки и — точка. В том же «холодильнике» переделали куплетик известного шлягера «Поцелуев мост» и угомонились.

 

Когда мы были молоды,

служили в «Запрыбхолоде»,

ловили мы треску и окуней,

и в Африке бывали мы,

сардину добывали мы,

и тратили валюту на …дей.

 

Но вернемся к нашим, вернее, к моим баранам.

Когда начальство решает решительно решить какой-то вопрос, колесо крутится быстро. Полагаю, дело было так. Тарасов позвонил Костюку, тот звякнул в КБРФ ихнему Коденко, этот дядя отзвонился в ответ, мол, пусть пишет заявление, но есть условия. Заявление я накатал, условия выполнил, то есть «сдал технику безопасности» и трехдневные слушания по санминимуму отсидел.

То ж, как говорил персонаж фильма «Великолепная семерка», «когда за душой ни цента, четыре доллара тоже капитал».

И вот я трясусь в автобусе по Куршской косе. Слева заплескивает Балтика, справа луна серебрит воды Куршского залива, впереди Литва. С направлением в кармане еду в Клайпеду, где меня ждет плавбаза «Ленинская “Искра”». Через неделю она заканчивает ремонт на тамошнем заводе и отправляется за сардиной к берегам Африки. Да, вот так: в три гудочка прогудели и пошли на три недели слушать капитанские морали. Мы — на три месяца. И морали будет читать не капитан-директор, а рыбмастер, боцман или технолог. В общем, хрен редьки не слаще.

Народец не спал. Тут и там смех, разговоры. За моей спиной что-то щелкнуло, зашуршало, и Леонид Утесов доложил своим неподражаемым голосом, что раскинулось море широко, и волны бушуют вдали. После «напрасно старушка ждет сына домой» снова зашуршало, а потом я узнал, что «не зная горя, горя, горя, в стране магнолий плещет море». А вот и повтор, но вмешался владелец мага, сменивший хрипловатым голосом «девчонок» на «колготки». Раздался женский хохоток, послышался легкий шлепок, очевидно, по щеке, а мужской голос произнес: «Но-но! Без рукоприкладства». Я обернулся, заглянул в щель между спинками кресел и увидел дебелую деваху с излишне игривыми глазами, рядом мужское плечо в замшевой куртке. Не знал я тогда, что деваха, если говорить на нашем вульгарном рыбацком жаргоне, будет ...здопарить супы и каши у раскаленной плиты на камбузе «Искры», а парень варить для меня, трюмного матроса, тузлук в двух огромных котлах с манометрами и тяжелыми крышками на задрайках. Ведь жить нам суждено в одной каюте, спать на соседних койках. Солнце стояло еще довольно низко, когда автобус подкатил к причалу и пассажиры хлынули на паром. Я тоже проследовал в ожившей толпе и вскоре ступил на литовскую землю.

Я не спешил. Почему бы не прогуляться по городу? В Клайпеде я бывал дважды. Сначала на древнем «Холмске», прозванном моряками «Кузьмой». Позже на баркентине «Меридиан». Ба! Да вот же он стоит, приткнувшись к берегу левым бортом! По бокам сходни плакат с надписью «Ресторанас “Меридианас”». Н-да, он теперь не учебное парусное судно, а кормушка общепита. Такелаж поредел. Кое-что осталось по необходимости: ванты, фордуны, штаги. Коли нет парусов, бегучий такелаж не нужен, а ведь он создает вязь, рисунок, присущий паруснику. И палуба изменилась. Исчезла кают-компания, вместо фор-рубки кишка. Эх, глаза бы мои не смотрели на это безобразие! И я поехал на судоремонтный завод.

Вот и «Ленискра». Махина! Рядом другая — «Крузенштерн», надо же!

Я взбежал на свой пароход, бросил пожитки у ног вахтенного, что караулил трап, и отправился на «Крузен». Не терпелось узнать, остался на нем кто-нибудь из тех, с кем расстался семь лет назад. Никого не оказалось. Кто давно уволился, кто в отпуске. Нач. радиостанции Лео Островский умер. Об этом я знал от старпома Минина. Мы переписывались изредка. Главный дракон Рич Сергеев учится на рефмашиниста, Женька Базецкий в Питере. На вопрос, куда они после ремонта, матрос эдак небрежно ответил: «В Штаты на регату». Ну что ж, вы в Штаты, а мы в Африку за карасями. Каждому свое, служивый. Кланяйся второй грот-мачте. Я был на ней расписан. И Минину привет передай.

— Фамилию все равно забудешь. Скажи, от бывшего боцмана с бывшего «Меридиана». Он поймет.

Я вернулся на «Искру», разыскал старпома, вручил направление и был тотчас отправлен в распоряжение технолога. Тот в свою очередь направил меня к рыбмастеру Булаку. Где рыбмастер, там и рыбцех, в котором грязи после ремонта выше головы. Хорошо, что в мешке моем имелась кое-какая простенькая роба. Переоделся и приступил к исполнению, влившись в ряды скребущих, красящих, таскающих мусор и гремящих всяким железом.

Неделя пролетела быстро, а там и ходовые испытания. Когда шли каналом, снова увидел сиротливые мачты «Меридиана», торчавшие над крышами, и помахал им, будто окончательно простился с прошлым. После ходовых пошли в Кениг, где ждала обычная канитель: бункеровка на нефтебазе, дегазация и, наконец, перешвартовка к причалу возле проходной. Когда подали на берег концы, я подошел к боцману и спросил, не найдется ли для меня местечко в его команде. Толя Шелак посмотрел на меня изучающим взглядом и сказал, что вакантные места имеются, но они достанутся «своим», если те появятся. И тут же придрался, скотина! Не там, видите ли, встал — возле кнехта с надраенным швартовым. А сам? Ведь не он ко мне подошел, а я к нему. Мысленно плюнул в его шелачную рожу и отработал задним.

Уже известно, идем в Центральную Атлантику, что радует. Стылым февралем топать в такие же стылые северные воды — это ноу гуд. На палубе бардак — предотходная лихорадка. Идет погрузка всеми стрелами. Тут все: продукты, бочки порожние, бочки с солью, коробки под мороженую сардину, банки для пресервов, доски-сепарации во второй трюм для прокладки между бочек с соленой рыбой. Я все-таки в числе «боцманят». Носим мешки с содой, ящики с мылом, грузим краску, ветошь, робу, словом, много чего. Хозяйство у дракона богатое. Буду ли я в его команде? Вероятность — семьдесят процентов. Как он сказал. Когда же будет сто и будет ли? Надежда появилась, когда боцман поручил мне сделать амортизаторы из капронового троса. С таким толстым и тяжелым мне еще не приходилось иметь дело, но боцман дал в помощники двух толковых парней, Сурена и Сашку Саватеева. Капрон, да еще такой толстый, я сращивал впервые. Я кое-чего от помощников набрался. Втроем справились. Гаши получились отменные.

После первой гаши сели передохнуть. Закурили, и Сашка начал треп. Мол, еду как-то в трамвае, входит начальник нашей базы Студенецкий, а с ним какой-то чин московский. Оба поддатые, билетов не берут, а тут контроль. Они начали оправдываться, денег нет ни копейки, то и се. Я и дал им червончик. А на другой день Студенецкий встречает меня в конторе и говорит: «Ты писал заявление на материальную помощь?» Я, конечно, ничего не писал, но говорю, писал. «Иди в бухгалтерию и получай». Пошел и получил сто рублей.

Признаться, поначалу я развесил уши, а простак Сурен слушал с распахнутым ртом, пытаясь представить «поддатого» небожителя. Самого Студенецкого, берущего червонец у какого-то матроса! Я уже все понял и поэтому не удивился, когда Сашка закончил свою байку словами: «И тут я проснулся».

Время шло, а я все еще не прибился ни к какому берегу. Хожу, куда пошлют, делаю, что прикажут. Начальников здесь пруд пруди. И с жильем я пока не определился. Все из-за того, что не было ясности, под чье начало попаду. Поселили в кормовой надстройке. Каюта на четырех, а жильцов трое. Николай — веселый жизнерадостный парень. Мы заняли верхние койки. Подо мной обосновался красноносый мужичок моих лет. Неприятный тип. Каждый вечер пытается пристроить к ночнику-светильнику будильник. На хрена, спрашивается? Разбудят и поднимут, когда надо и когда не надо. Будильник все время падает ему то на нос, то на лоб. И еще этот дядя постоянно ворчит и ноет. Радио, видите ли, слишком громкое для него. Включишь, тут же, гад такой, выключит. В тупости его мы убедились, когда Помидор (такие позывные были у него в рыбцехе) принялся листать «Крокодил», забытый прежними жильцами. До него не доходил смысл карикатур. Николай пытался растолковать ему, не тут-то было. Я тоже сделал попытку — как о стенку горох. Отступились. А он все смотрел на рисунки, ковырял в носу и морщил лоб. Вскоре Помидор исчез вместе с будильником. Мы с облегчением вздохнули.

Вечера были свободны. Однажды я, обалдев от безделья, поплелся к Эдьке Давыдову, старому другу, с которым когда-то начинали морячить на спасательном морском буксире «Бдительный» в северном перегоне. К счастью, застал старпома. Был он слегка подшофе по причине того, что его сняли с судна накануне отхода. Пообещали взамен «белый пароход» с поставками в Гвинею и Сьерра-Леоне. Если так, может, встретимся у берегов Марокко, а может, не встретимся, ежели Энгельс Иосифович будет работать у Анголы.

Я убрался, когда пришла его Эмилия (но сердце Эмилии подобно Бастилии), навестил свою мансарду, благо она рядом, в соседнем саду. Попрощался со старушкой-хозяйкой, сказал, что уходим на 140 суток, так что летом пусть ждет гостинец. Зашел и в свою комнату со старой немецкой печью в синих изразцах, с окном в сад под скошенным потолком, присел на холостяцкий диванчик. Сколько тоскливых вечеров и ночей провел я на нем с мыслями о Свердловске, о жене и сынах! Особенно тошно было в новогоднюю ночь. Напился, да. Что ж, было дело, из песни слова не выкинешь, из жизни — неких удручающих фактов.

 

2

 

Сколько раз объявляли отход, а воз и ныне там. И вот, наконец, свершилось!

В воскресенье подняли флаг отхода, до обеда проиграли все тревоги, после обеда проверили списочный состав, после обеда снова да ладом — водяная, шлюпочная, пожарная. Канитель, хотя и необходимая, до восьми вечера. После восьми боцман вызвал своих орлов к трюму № 2 и дал команду вывалить левые стрелы номеров 2, 3, 4 на планширь левого борта, правые — на трюм. Я не был орлом, но явился прогулочным шагом, можно сказать, из любопытства. С работой на этих стрелах я не был знаком, хотя при любой возможности приглядывался ко всем палубным механизмам, снастям и руководящим потугам дракона. Сегодня рядом с ним суетился старший матрос Олег Кузнецов, более известный как Дистрофик. К такому прозвищу обязывал его внешний вид: сушеная вобла с синюшным носом разнообразных оттенков. Однако он командовал, орал и суетился, как голодный таракан, поэтому бардака на палубе хватало. Тем более, и Толя, и Олег были слегка под газом. Вдруг боцман увидел меня и, что было неожиданно, послал на лебедку. Делать нечего, полез в крытый скворечник, что торчал над тамбучиной среди бочек с солью. Из его окошка трюм и палуба как на ладони. Мое дело — «вира, майна, стоп и сос», так думал я. Что ж, положив ладони на головки контроллеров левой и правой лебедок, стал ждать указаний. Парни в это время возились с телеграфом, оттяжками и свистовым. Наконец начали, лебедки загудели, но, мало погодя, дракону что-то не понравилось. Орет мне и клешней машет; «Слезай с лебедки!» Сошел я на палубу, а он шипит: «Ты должен сверху командовать, остальные тебя слушать, понял? Только тебя». Это что-то новенькое, думаю про себя, но как командовать из курятника, вознесенного над оравой матросов, ведь у каждого свой маневр?! В этом духе и высказал свои соображения. Боцман их проигнорировал и послал наверх другого моремана. Этот до сих пор был у дракона на подхвате, теперь Толя сам начал отдавать команды. Кончилось тем, что лопнул нижний блок шкентеля, так как вертлюг заржавел так, что шкив не вращался на «присохшем» пальце. Дальше «дело техники»: шкентель пошел на излом, сломал кромку шкива и засел между щеками блока и шкива. Сурен и еще кто-то начали менять блок, а нас, меня в том числе, дракоша отправил заваливать стрелы третьего номера. Не успели, даже до места не добрались — общесудовая тревога! Все помчались за спасательными поясами, а потом — в рыбцех. Поторчали там — снова тревога, шлюпочная. Я расписан на четвертом номере, к ней и направился, матерясь в душе и проклиная все на свете. Шлюпку мы приспустили, а после отбоя я и Сурен закрепили ее по-походному.

Забравшись наконец в койку после дневной беготни, я подумал вдруг, что, кажется, я попал в число птенцов гнезда дракона.

Кажется, перекрестись, окоротил я себя. Вот Сурен и Саватеев не ломают над этим голову. Работают на палубе, а завтра пошлют в рыбцех, пойдут за милую душу. И что за удовольствие видеть каждый день постную рожу Дистрофика и слушать окороты боцманюги? В конце концов, прав был бравый солдат Швейк, когда говорил, пусть будет, как будет, ведь как-нибудь да будет, ведь никогда не было, чтобы никак не было. С этой мыслью я и уснул.

 

3

 

Балтика встретила неприветливо, по-зимнему, но особых сюрпризов не преподнесла. Благополучно миновали проливы, а у Скагена «Искру» настигла новость: сначала идем на Ирландский шельф, берем у наших промысловиков груз рыбы, чтобы не бездельничать на переходе, а уж потом двигаем на юг.

Северное море миновали при хорошей погоде. На палубе плюс десять, и это в конце февраля. В Ла-Манше братьев-матросиков разбили на бригады. К боцману я так и не попал, хотя пахал на него допоздна все последние дни. Сменил шкентели на четырех стрелах, а гаши зарастил по-своему, не разгонным сплеснем, как делают все рыбаки, а более сложным, но и более прочным способом. Дистрофик долго топтался возле меня, даже свайку однажды подал, но ничего не сказал и, видно, пошел к боссу с докладом, но тот не пришел с проверкой. Помнил, что и для амортизаторов я применил ту же «хитрость». Как бы то ни было, а пришлось идти во вторую бригаду под начало рыбмастера Булака. Сразу пришлось и переселиться в носовую надстройку, в каюту Г-34. Жаль, что иллюминаторы ее выходят на второй трюм, на тамбучину, на бочки и короба, а не на море-окиян. Квартира четырехместная, но жить будем снова втроем. Было, правда, не до знакомств. На шельф не попали, Яшку отдали в Ла-Манше, а к борту сразу прилип РТМ «Петр Лизюков». Берем у него 120 тонн ставриды. Начался перегруз, но без меня. Я пока остался при боцмане. Снова ковыряю свайкой капрон, снова те же амортизаторы для швартовых концов.

Бежит время, спешит, торопится. Исчез «Лизюков», оставив нам 280 тонн, а «Искра» полным двенадцатиузловым ходом пересекает Бискай. В рыбцехе гремят банки — делаем пресервы из ставриды. Меня беспокоит нога. Голеностопный сустав сломан еще на «Меридиане». Недолечил в больнице, прямо в гипсе пошел в море, и вот результат: неправильно срослись мои косточки. Утомляет их долгое стояние на одном месте. Ладно, переживу и это.

Погода балует. Солнце, теплынь. Катят огромные валы без гребней, одни отстают, другие мы нагоняем и незаметно пересекли сороковую параллель, а потом оставили позади берега Португалии, а там и Канары. Сначала Лансероте скрылся из виду, затем Гран-Канария с легким облачком на макушке проплыл по левому борту и словно растаял в вечернем мареве.

Да, все так — по правому борту плывут острова, чужая, но все же земля. Скоро нас будет окружать только океан. До точки, где «Искра» ляжет в дрейф, подать рукой. Цех лихорадит. Надо поскорее разделаться со ставридой, взятой у «Лизюкова». Беспрерывно ползет конвейер вдоль рыбодела, звякают банки. Лаврушка, соль, специи, набрасывается крышка, и новая банка уже тут как тут. 1800 банок за смену, 1500, 1200, 1700… Рыбмастер смотрит тигром, технолог — «треугольным морским глазом», но это не добавляет темпа. Он равномерный и привычный. И конец близок. Завтра, пятого марта, придем на промысел.

 

4

 

Все, что было до сих пор — это прелюдия. Теперь начинаются настоящие трудовые будни, а им всегда сопутствует отдых. Либо маломальский, либо настоящий. Для того и предназначена каюта. Когда я перенес свои пожитки с кормы в Г-34, в ней уже имелся один обитатель. Иван… точнее, Иван Васильевич Холодилов сразу сообщил мне, что идет в последний рейс. Впереди его ожидает отпуск, пенсия и долгожданная поездка на родину.

— В какие края собираетесь? — спросил я, разбирая вещички и пряча в рундук.

— В Березняки отчалю, в Пермской край, — охотно ответил он, наверное, предвкушая будущее путешествие в родные места.

— О-о! А мои родители когда-то жили в Орле-городке, — оживился и я.

И мы начали вспоминать Усолье, Каму, близкий Пыскор. Добрались даже до Полюд-Камня, где он тоже бывал в молодости. Ну и Красновишерск само собой тоже не был забыт.

Приятные воспоминания прервали новые претенденты на жилплощадь в Г-34. Сразу расположил к себе Валерий Калейник. Он бросил постельное белье на верхнюю койку и сообщил, что будет варить тузлук для того несчастного, кому придется катать бочки во втором трюме. Фома Хижняк молча сунул в шкафчик тяжелый мешок, отдернул шторку и первым делом проверил, горит ли ночник. Потом лишь назвал себя и сказал, что он бондарь и что его тара никогда не пропускает рассол, поэтому у «несчастного» одной заботой будет меньше.

Так мы и зажили, но когда рыбцех занялся пресервами, Иван Васильевич покинул нас. Он числился за первой бригадой, и тамошний бугор заставил матроса присоединиться к ораве своих подопечных. Мы зажили втроем, и тогда я узнал, что Калейник сидел в автобусе за моей спиной, когда я катил в Клайпеду. Я дремал, но сразу отпер глаза, когда услышал то самое: «Не зная горя, горя, горя, в стране магнолий плещет море». Его соседку я видел и раньше, когда она тащила на корму ведро с помоями, а теперь объявился и владелец магнитофона, о чем я и сообщил ему. Валерка вторично проиграл шлягер и, надо сказать, снова услышать его мне довелось лишь по пути домой.

Вот мы на промысле. Снова вздрючены стрелы, за борт спущены кранцы — громадные резиновые сардельки, скованные цепями по три штуки в одной связке. В тот день, когда к нам пришвартовались первые СРТ с неводами, полными трепещущей сардины, я превратился в «несчастного».

— Пойдешь во второй трюм, — сказал мне рыбмастер, или Рыбкин на нашем упрощенном жаргоне.

— Мои обязанности? — задал я вопрос.

— Будешь круглое катать, а плоское таскать, — хихикнул Булак.

— Яволь! — ответил я, понимая, что спор бесполезен.

— Придется одному корячиться, — добавил Рыбкин. — Раньше в трюме вкалывали два человека, но команду подсократили. Если прижмет — свисти. Дам на подмогу кого-нибудь.

С Валеркой у нас сложились не дружеские, но вполне нормальные человеческие отношения. Мы были связаны одной веревочкой — шлангом, который шел из его тузлучной в мою преисподнюю. У него был один крохотный недостаток. Он мог часами говорить о пчелах! Пчеловод, так я теперь обращался к нему, забравшись в койку и обращаясь к подволоку каюты, повествовал о сотах и ульях, о матке и трутнях, о рабочих пчелах, о глюкозе и левулезе, о… В общем, я больше забыл, чем запомнил, ибо лекции его воспринимал уже в полусне или почти во сне. А вот Хижняк для нас не существовал. По-моему, был он законченным куркулем, но об этом дальше, как говорил на «Меридиане» Володька Медведь, по ходу пьесы.

 

Попытка заглянуть из прошлого в настоящее

 

Второй трюм. Пустой еще, с одинокой тусклой лампочкой в здешнем космосе, холодном и всеобъемлющем. О чем я думал на первых порах? Дай Бог вспомнить. Сейчас я о своем нынешнем, настоящем.

Когда стоишь перед дверью, стоишь вплотную, держась за ручку, толкни которую, и ты летишь, как говорится, «в мир иной», в пустоту, башкою в звезды врезываясь, мысли имеют своеобразную направленность. В трюме они были живыми, даже животрепещущими порой. Впрочем, направлены они и теперь, но в какую-то тусклую сторону. Когда ты беззубый, хромой, слепой и глухой, когда журналы, газеты и книги ушли в область предания, а единственной связью с внешним миром остался громкоорущий радиоприемник, в голове происходит смена декораций. Они, декорации — политическая ширма. Я слушаю только «Спутник», «Радиолу», «Город-ФМ», иногда «Маяк» с их однообразной изо дня в день песенной программой. Что получается, когда ложусь спать? Абракадабра. Каша. Мусор из разнообразных строчек и мотивов. Главное, нет избавления от них на несколько утомительных часов. Вот вам пример:

 

Ну да, друзья, ну да, любовь — игра,

но дерзкий «п-пук!» и хруст французской булки,

которую ломают юнкера,

укрывшись от собратьев в переулке,

чтобы очистить от горошницы кастрюльки.

И снова «п-пук!» и «п-пук!» до самого утра, —

ого, как упоительны в России вечера!

Когда цветет жасмин, а в октябре шиповник,

идет к вдове не юнкер, а полковник,

уже не настоящий — пластилиновый

любовник и только обветшалый дворянин.

 

Н-да, да как же это вышло-то, что лишь суровой ниткой вышито судьбы моей льняное полото. Ладно, сам и вышивал. Своя работа. А вообще, милый, милый, смешной мальчишка, это ж было давным-давно, когда ты перечитывал книжки о золотом руно, когда ты обиделся на медкомиссию и писал министру маршалу Малиновскому: «Возьмите меня на службу, если не во флот, то в солдаты». Ты хотел, ты жаждал, ты добивался, институт бросил и… корабли постоят и ложатся на курс, но они возвращаются сквозь непогоду, не пройдет и полгода, и я возвращусь, чтобы снова уйти на полгода. В хорошие несколько лет, если и сейчас, перед дверью, не хочется петь, как упоительны в Свердловске вечера, чтобы снова уйти на полгода. Полгода уложились в несколько лет жизни, после которых не хочется петь «как упоительны в Свердловске вечера».

Эх, незабудка, незабудка, у тебя одна минутка. А у меня? Сколько их осталось, да и нужны ли они, лишние? Ответа нет. Извилины живут по своим законам, мне неподвластным. У них свой фарватер, им и следуют. Не столкуешься. Будем, отвечают они, мы бродить по свету далеко, далеко, и на все твои вопросы мы найдем тебе ответы там, далеко, далеко. Не придраться! Но главное в другом. Оно, главное, уже устаканилось, нашло место под моим солнцем, а оно знает твердо, что простое ему уже не кажется вздорным, черное белым, белое черным, ибо черное растворилось в белом, а белое превратилось в серенький пасмурный день с редким снежком, и нет желания воскликнуть: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» Да, как утомительны в России юнкера, когда сосут коньяк под хруст французской булки, а может, то не юнкера, а урки грызут лаваш зубами, что палаш? Лаваш, который не разрубит и палаш.

 

5

 

Но вернусь-ка в трюм, имея в уме некий песенный остаток: «...как шли мы когда-то на борт, в холодные мрачные трюмы». Во втором — ни белого, ни черного. В нем, при минус пяти, только серая промозглость. Она лезет под заскорузлую телогрейку, подпоясанную обрывком шнура, пробирается в разбухшие от рассола ватные штаны. Ушанка и сапоги тоже похожи черт знает на что. Вернее, ни на что не похожи, ибо обладают формой, созданной атмосферой трюма и присущей только ему. Им соответствует только название. Соль и сырость туго знают свое дело, но думать о них не дело. И некогда. Загудел элеватор, подавая в трюм новую партию бочек. Вскакиваю с ложа из картонных коробок и лезу на лобное место — дощатую площадку, спешу к раздаточному окну, в котором уже желтеет округлый бок стодвадцатки.

Элеватор напоминает громадную велосипедную цепь, втиснутую в узкий вертикальный короб. На цепь нанизаны тележки. Они и везут тару из цеха в трюм. Моя первостатейная задача — успеть выдернуть бочку себе под ноги. Тележка задерживается у окна всего на миг. Прозевал, и следующая тележка наезжает на нижнюю, давит бочку, вниз валятся обручи, клепка и свежезасоленная сардина. На мою голову сверху тоже валятся матюки рыбмастера. Они у Булака примитивно-протухшие. Я, как гусь, что-то шиплю от злобы и вырубаю элеватор, нажимая красную кнопку, что, конечно же, тотчас обрушивает на меня новый водопад брани.

Булак никогда не спускается в низа. Он знает прекрасно, что красная кнопка — вынужденная мера, так как бочки идут лавиной, и не только «лобное место», но и его ближайшее окружение завалено кадушками, которые мне еще предстоит раскатать по трюму, расшкантовать, то есть выдернуть из доньев два шканта — две деревянные пробки-затычки, и залить содержимое бочек тузлуком. Работа, скажу вам, не для слабонервных, а для стойких оловянных солдат Минрыбпрома. Можно сказать иначе. Трюм — мое темное царство, но я не Бог, не царь и не герой. Я его раб, прикованный на восемь часов смены к веслам этой галеры. Когда становится совсем невмоготу, в моем темном царстве появляется луч света — Генка-библиотекарь. Могучий мужик! Бочки любого калибра для него что пампушки. Ему бы выступать с гирями в цирке, он же выдает книжки и спортинвентарь. Крутить фильмы тоже его обязанность.

Генка был еще и блудлив как козел. Пассию, камбузницу Розу, он быстро прибрал к рукам, что ни для кого не стало секретом. Сашка Саватеев облек их отношения в стихотворную форму, и она стала достоянием масс:

 

Спит Розита и не чует,

Что на ней Бычков ночует.

Вот пробудится Розита

И прогонит паразита.

 

Я усомнился в поэтических талантах Сашки. Вроде где-то когда-то уже слышал нечто подобное, но вместо Бычкова там фигурировал матрос. Сашка разра-зился «демоническим» смехом: ха-ХА-ХХА! И гордо удалился. Однако стишком дело не закончилось.

Два друга-маслопупа, два ростовских азиата (так они себя называли), решили вывести библиотекаря на чистую воду. Может, Генка их чем-то обидел, может, просто достала скучная проза жизни, но Гади и Крыня, затеяв «страшную месть», в итоге наказали сами себя.

В кормовой надстройке располагался просторный зал с креслами, сценой и занавесом, но крутили в нем только кино. Болтался посреди сцены экран, а под ним стояла тяжеленная гиря, дар польских корабелов, строивших «Искру». Только Бычков мог поднять ее до подбородка, действуя обеими руками. Этого монстра и решили использовать заговорщики, возможно, получив от кого-то разведданные о местонахождении объекта диверсии.

Провокаторы не были геркулесами. Гирю тащили на обрезке чугунной трубы, просунув ее в массивное ушко. Сгибаясь в три погибели и пыхтя от напряжения, доволокли до каюты красотки Розы и тут лишь сообразили, что дверь, как ей и положено, открывается внутрь и, значит, подпереть ее не получится. Впрочем, диверсантам хватило ума примотать ношу проволокой к дверной ручке и, затаившись, ждать появления дон Жуана. Имелись и свидетели их торжества. Время шло, но представление не состоялось. Розу пришлось выпустить после воплей и криков. Она была одна в каюте, любовник отсутствовал, но распахнутый иллюминатор давал пищу для размышлений и домыслов.

Вопрос был поставлен ребром: был ли мальчик, а может, мальчика и не было? Роза клялась и божилась, что почивала одна, а иллюминатор открыла из-за духоты, которой и на камбузе натерпелась. Ее сторонники утверждали, что Бычков слишком громоздок, чтобы удрать через иллюминатор, а знатоки морских уловок и проделок доводили до сведения оппонентов свой довод. Дескать, если у человека пролезает в некую условную дыру голова, плечо и рука, то путь к свободе открыт. Мол, здешний иллюминатор ширше стандартного, и, значит, Генка вполне мог протиснуться и подняться на корму, используя многочисленные стальные веревки, которыми опутана «Искра». Генка слушал тех и тех, а Гади и Крыне, когда они, тужась, волокли гирю на сцену, он показал дважды внушительный кукиш. Или фигу, если хотите. Словом, вопрос был закрыт и о паразите вскоре забыли.

 

В сумерках настоящего

 

Появилась новая рубрика — «Персонально ваш». Но почему «мой»? Ведь все ораторы «их». Моими там и не пахнет. Сейчас ведущая оговорилась и назвала Дондурея «персонально наш». Что правда, то правда. Второй день «Эхо» мусолит высказывание Кадырова по поводу оппозиции, и все «ихние» дружно вторят «несравненным и остроумным» радиодамам. А «ихних» пруд пруди. То начинает балабонить, набрав в рот гороха, политолог (политтехнолог, политобозреватель, полит…) Белковский, то, как сегодня, еще и культуролог Дондурей. В общем и целом «персонально ваш» неотличим от «особого мнения» того же Дондурея, Белковского, неуемного Шендеровича, Артемия Троицкого, для которого угодливый приспособленец, прилипший к брусчатке Красной площади, есть «величайший художник современности». Кто там еще в очереди на особое мнение? Ладно, достаточно и этих. Нет среди них «моих». Были изредка, но исчезли Николай Троицкий, Юрий Поляков, Сергей Шергунов и даже Максим Шевченко. И это при том, что реклама «Эхо» гласит, что будут приглашены люди «совершенно разных политических взглядов, а вы им можете задавать самые каверзные вопросы». Да, реклама двигатель торговли. Бывало, появлялись в эфире «персонально мои», несравненные и остроумные Леся Рябцева, Карина Орлова, но и из них кое-кто клевал на провокации...

Принялись «просветители» и за Рамзана Кадырова. Он назвал оппозицию «врагами народа». В том же духе высказался об «Эхо» и «Дожде». Что ж, свобода слова! «Эхо» дает знатную отповедь президенту Чечни, но на этом не успокаивается и четвертый или пятый день терзает его, призывая к микрофону новых и новых обличителей. Думаю, что «свобода слова» не что иное, как игра в одни ворота.

 

6

 

Не зная горя, горя, горя, в стране магнолий плещет море… А что ему горе? Знать не знает и правильно делает. Горе — удел человекообразных, имеющих в черепной коробке некую массу, способную отвечать за «грехи наши тяжкие». Или не отвечать. Каждый раз, спускаясь в свою преисподнюю и хватаясь руками за верхнюю скобу трапа, а сапогами нащупывая нижнюю, я порой задавал себе риторический вопрос, поставленный киношным д’Артаньяном: «Куда вас, сударь, к черту занесло, ужели вам покой не по карману?» Ответ следовал тут же: нужны матросу деньги, се ля ви, а для его семьи они нужны тем паче, матросы тоже дружная семья, но ей нужны не деньги, а удача. Я соскакивал с последней скобы на помост перед нижним окном элеватора, зная, что вскоре на меня обрушится лавина кадушек, справиться с которой может не только сила рук-ног и быстрота реакции, но и (главным образом) крепость нервной системы. Девиз трюмного — «Чем крепче нервы, тем ближе цель», то есть честно заработанные койка и восьмичасовой сон до следующего погружения в трюм еще на восемь часов. Перед спуском в трюм я заходил в рыбцех, где Хижняк проверял наличие тары, обручей и доньев. Хижняк что-то прикидывал, я тоже определял на глазок, какие меня ожидают страсти-мордасти.

В преддверии «большого шухера» Калейник покидал свою солеварню и спускался ко мне. Сначала он вздыхал над свежими нестругаными досками, повторяя в который раз: «Какой сарай я мог бы из них отгрохать!», и только потом проверял шланги, их наконечники с пружинным затвором, пуская короткую струю тузлука в отверстие незашкантованной бочки.

Я как-то спросил его о магнитофоне. Мол, хочется послушать про страну магнолий. Оказалось, что маг был не его, он лишь доставил его владельцу. Я тогда кивнул и на долгие годы забыл об этом шлягере.

 

Нота бене

 

Теперь, когда мне перевалило за восемьдесят и утехой мне теперь служат радиостанции «Радиола», «Город ФМ», «Маяк», «Спутник» и «Дорожное радио», репертуар которых весьма однообразен, море в стране магнолий, не зная горя, заплескивает мне в уши по нескольку раз на день. Правда, лидером повтора являются Юрий Лоза с его плотом, сплетенным из поэтического хлама, и «Незабудка», для которой одна минутка значит больше, чем года, и это оправдывает ее.

Когда в эфире опять упрекнули кого-то, вроде бы президента, за его слова о бандерлогах в адрес оппозиции, я тут же перебрался на другую волну — пусть бормочут, а я музыку послушаю. Я — кто? Я не «офисный планктон», я всего лишь «люмпен, темная необразованная масса, созданная зомби-ящиком», который, правда, давно поменял этот ящик на радиоприемник, а посему… «Там горячим хлебом пахнет в доме нашем, и бежит куда-то под горой река…»

Ах, какой хлеб до войны пекла бабушка в русской печи! Он и остывший издавал удивительный аромат. И как хрустела горбушка, и как вкусна была нижняя корка, седоватая от прилипшей печной золы! Она придавала караваям особый духовитый, именно печной, аромат.

Часто мне вспоминался тот довоенный бабушкин хлеб.

 

7

 

Я только что разделался с кадушками. Закатал второй шар, выстроив их по ранжиру, выдернул шканты, подтащил шланги и напоил свою деревянную армию тузлуком. А тут и антракт случился. Для меня. В цехе перешли на пресервы, а трюмного изгоя оставили в покое. Наверное, потому, что до конца смены осталось всего полчаса.

Я тут же убрался за элеватор на личное «подворье», застеленное сухими коробками. Плюхнулся на них, расправил члены и некоторое время таращился на одинокую запыленную лампочку в ржавой сетке, подслеповато и тускло светившую мне из сырого и мрачного космоса огромного трюма.

Я и сам отсырел к этому времени. Телогрейка, которую с трудом натянул в сушилке, разбухла, то же и ватные штаны, суконные портянки чуть ли не хлюпали в ставших вдруг просторными кирзачах, но тут уж ничего не поделаешь — такова повседневная и привычная се ля ви. Я прикрыл очи и, похоже, вздремнул в гробовой тишине своего подземелья.

Чем хорошо такое забытье? Внезапным, пусть и мнимым, перемещением во времени и пространстве. Вот я и оказался в стране магнолий, если Гвинея под африканским небом является таковой. Сразу признаюсь, магнолий я никогда не видел, а если видел, то не знал, что это они. Да и Бог с ними, с магнолиями. Главное, из песни магнолий не выкинешь, как и моря. Оно плескало у горизонта, где синели острова Лос, а наш БМРТ «Грибоедов» ошвартовался в Конакри и мирно дремал у причала среди банановой кожуры и нефтяных разводов.

Заканчивался сезон дождей. Последний ливень обрушился на город в ночь нашего прихода. Освежив пароход и портовые пакгаузы, желтые от пыли каких-то минералов, которыми торговала Гвинея, небеса угомонились окончательно. Началась рабочая неделя. Вахта сдавала прилов местным купцам, свободный люд шатался по городу, я тоже гулял среди магнолий, баобабов и араукарий, если они имелись в наличии, за что ручаться не могу. За баобабы тоже. Те, что на картинках, кудрявые, здешние могучие дерева тянулись ввысь. Аборигены называли их сейбами, но для нас они оставались баобабами. Толщина ствола и густая крона вызывали уважение северян.

Последняя прогулка ознаменовалась небольшим приключением.

Четыре человека — это не взвод, даже не отделение, а нас было четверо. Вот написал и невольно вспомнил определение из какой-то книжки: «Один моряк — моряк, два моряка — взвод, три моряка — рота. Сколько нас? Четверо? Батальон, слушай мою команду!» Так вот, когда наш «батальон», ведомый боцманом Володькой Зиненко, взмокшим от пота, выбрался из раскаленных улиц на небольшую эспланаду у моря, обдуваемую ветерком, все, кроме меня, вздохнули с облегчением: товарищи были одеты легкомысленно, а я парился в суконных штанах, подпоясанных флотским ремнем.

Береговой выступ был обнесен балюстрадой, возле нее росли пальмы и два дерева с какими-то съедобными плодами. Под одним из них расположилась банда приблатненных парней и подростков. Предводитель расположился на парапете и чистил ножом плоды, которые ему подносили подданные. Малый оказался глазастым. Сразу углядел мой ремень, вернее, медную бляху с якорем. Парень соскочил на землю и, ткнув в нее ножом, предложил ченч. Но что он мог предложить взамен?..

 

 
   
 

Проталина\1-4\18 ] О журнале ] Редакция ] Контакты ] Подписка ] Авторы ] Новости ] Наши встречи ] Наши награды ] Наша анкета ] Проталина\1-4\16 ] Проталина\1-4\15 ] Проталина\3-4\14 ] Проталина\1-2\14 ] Проталина\1-2\13 ] Проталина\3-4\12 ] Проталина\1-2\12 ] Проталина\3-4\11 ] Проталина\1-2\11 ] Проталина\3-4\10 ] Проталина\2\10 ] Проталина\1\10 ] Проталина\4\09 ] Проталина\2-3\09 ] Проталина\1\09 ] Проталина\3\08 ] Проталина\2\08 ] Проталина\1\08 ]

 

© Автономная некоммерческая организация "Редакция журнала "Проталина"   21.04.2019