Литературно-художественный и публицистический журнал

 
 

Проталина\1-4\16
О журнале
Редакция
Контакты
Подписка
Авторы
Новости
Наши встречи
Наши награды
Наша анкета
Проталина\1-4\15
Проталина\3-4\14
Проталина\1-2\14
Проталина\1-2\13
Проталина\3-4\12
Проталина\1-2\12
Проталина\3-4\11
Проталина\1-2\11
Проталина\3-4\10
Проталина\2\10
Проталина\1\10
Проталина\4\09
Проталина\2-3\09
Проталина\1\09
Проталина\3\08
Проталина\2\08
Проталина\1\08

 

 

 

________________________

 

 

________________________

Сергей Мальгавко

 

 

Бедная участь богатой земли

 

Нередко люди, покинувшие по тем или иным причинам Родину, начинают чувствовать тоску и говорить о том, какое место в душе раз и навсегда заняла любовь к тому краю, где родился и вырос. А вот по убеждениям тарского фотохудожника Сергея Мальгавко, любить — это всегда быть вместе. В его фотографиях живет органическая связь человека и земли, связь желанная, но несчастливая. Всё счастье и просветленность сберегаются и живут в творениях неравнодушного наблюдателя.

Хочется напомнить, что на совести каждого из живущих на этой земле — судьба ее, ее будущее. Сергей Мальгавко родился в 1959 году в Омске. Его творческий путь начался с омской фотостудии Бориса Чигишева. Потом было кинофотоотделение Московского государственного института культуры (ныне — МГУКИ).

В 1983 году он становится режиссером-руководителем народной кинофотостудии Тарского районного Дома культуры. Городок Тара (Омская область) имеет давнюю историю, возводили его в конце XVI века по царскому наказу, чтобы прикрыть город Тобольск от набегов татарского хана Кучума. За свою долгую историю Тара вложила немало важного в русскую жизнь. Однако она почти со дня своего основания служила и местом ссылки — место вообще суровое, сюда сгоняли и мастеровых, и провинившихся стрельцов, и военнопленных, и разных политических. Вследствие своей отдаленности в годы смены власти Тара еще долго была далека от Совдепии, находилась под управлением Колчака, и после здесь активно проявляло себя партизанское движение.

Именно в этом краю нашел источник своего вдох новения фотохудожник, поэт и журналист Сергей Мальгавко. С 1989-го по 2001-й он «собкорит» в газете «Омская правда» по северным районам области. Потом девять лет редактирует газету «Тарское Прииртышье». С 2012 года возглавляет независимую газету «Тарский курьер», которую сам и создал.

Сергей — участник, дипломант и лауреат многих международных, всесоюзных, всероссийских, зональных, областных выставок и конкурсов художественной фотографии. Работы его экспонировались в Польше, Италии, США, Германии, Норвегии, Франции, Болгарии, Испании, Китае и других странах. Его фотоработы вошли в антологию «Фототворчество России», которая была издана в московском издательстве «Искусство», в некоторые альбомы сборники омских авторов. В разных омских издательствах выходили его поэтические сборники.

Сергей — обладатель множества наград профессиональных конкурсов, один из создателей Благотворительного фонда «Сибирская глубинка» памяти земляка, известного российского актера Михаила Ульянова.

 

 

«Проталина»

 

Я учился прислушиваться к себе

 

Поэзия вошла в мою жизнь на исходе 1993 года, хотя я пытался писать стихи гораздо раньше — еще в седьмом-восьмом классах, активно творил в годы учебы в институте, рукописную книгу стихов подарил в 1983 году своей первой жене. Кое-что из стихов, скорее рифмованых строк, публиковалось в тарской районной газете в 1980-е годы. Но поэтически мыслить и чувствовать, жить этим постоянно, работать над словом начал все-таки в зрелом возрасте, особенно после знакомства с омскими поэтами Татьяной Четвериковой, Владимиром Макаровым, Юрием Перминовым и другими литераторами.

В 1995 году состоялось первое публичное обсуждение моих стихов на семинаре начинающих поэтов в Омском отделении Союза писателей России. С того времени начал верить в себя, много работал, занимался самообразованием, учился не лукавить, быть точным в слове. Я прислушивался к себе и, кажется, становился самым счастливым человеком на свете, когда у меня получалось выразить на простом земном языке услышанное или увиденное каким-то внутренним чувством. Это лучшие минуты и часы моей жизни — состояние окрыленности, нездешнего восторга: мир перетекает в тебя, ты — в него…

Появились публикации стихов, за которые мне уже не было стыдно: в альманахе «Иртыш», газетах «Омская правда», «Омское время», журнале «Литературный Омск». Вышел сборник стихов «Рябиновое вино» тиражом 1000 экземпляров. Омский поэт Олег Клишин откликнулся очень лестной рецензией на эту книжку в журнале «Сибирские огни»…

 

***

Большинство кадров отснято мною в Таре в разные годы. Многие были опубликованы в центральных газетах и журналах, в зарубежных изданиях.

Сейчас у нас в ходу и цифровая фотокамера. Это позволяет делать снимки быстро и качественно, минуя обработку материала в темной лаборатории. Теперь отснятое мы сразу обрабатываем при помощи компьютера, переносим на журнальную полосу, но не устаревает истина, высказанная однажды известным французским фотомастером Анри Картье-Брессоном: «Чтобы стать художественной ценностью, снимок должен схватить значительный и острохарактерный момент. Здесь техника не поможет. Здесь нужна точная, координированная работа глаза, ума и сердца…»

Еще говорят, что фотография заменяет тысячу слов. И я всегда считал творческой удачей снимок, сюжет которого выходит за строго очерченные рамки изображения. Именно в глубине и ширине пространства жизни и пространства чувств, оставшихся за кадром, суть фотографии, ее нерв, ее художественная ценность. Причем чувств как героя, так и автора фотографии. Но мгновение, запечатленное на снимке, безусловно, должно давать повод для такой недосказанности, когда можно домыслить, «дочувствовать» какое-то событие, чью-то судьбу, когда миг действительно отражает целый пласт времени, его течение и становится моментом истины. В моем восприятии фотография сродни поэзии, где так называемое поэтическое вещество чаще всего находится между строк. Может, поэтому я пишу стихи. Все надо пропускать через сердце, через «люблю» и «не люблю», через себя. Любое творчество — отсебятина…

 

 

***

 

Выше сына — куст рябины,

дальше дали — только даль.

Прошагал до середины

я свою горизонталь.

От сумы с тюрьмой зарока

не даю и не давал,

пел, когда в проемах окон

жар рябиновый пылал.

На миру живу, в старинном

городке, где испокон

смерть — красна,

красна — рябина,

красный угол — для икон.

 

 

Вид из моего окна

 

Утром праведно светятся крыши

В просветленном насквозь городке.

Вольно взгляду, и нет зданий выше,

Чем единственный храм вдалеке.

 

Серебрится он трижды крестами,

И летит снег, пророчески свят.

Натянув нити между веками,

Снег идет, как и сто лет назад.

 

Перед городом этим я грешен,

Мне ответить еще предстоит:

Отчего стая зябких скворечен

В холода терпеливо грустит?

 

Лбом не бьюсь я у иконостаса,

Верю в святость лишь русских снегов

Да молю еще именем Спаса

Из чужбины вернуться скворцов.

 

 

***

 

Натощак,

до смертного вздоха

Мужичье бьет крепкие лбы,

И когда крестьянину плохо,

Спрос на брагу да на гробы.

 

Зябко ежась, в китайских кедах,

Сам я видел: в лютый мороз

На урок шел пацан, а следом

Шел босой страдалец Христос.

 

 

***

 

...Не вопреки новейшей моде

Не отрекаюсь я от мест,

Где журавлиные угодья

В оковах стужи на полгода

Снегами взяты под арест.

Святая глушь! Вдали от смуты

Светлей душа моя и взгляд,

Но в путах Русь на перепутье,

И снега скрип, как хруст валюты,

И в селах бабы голосят.

 

 

Грачи прилетели

 

Русь доныне себя в черном теле

Строго держит, и гнезда теплом,

Возвратившись, грачи обогрели —

Здесь им ставить птенцов на крыло.

Вот и мне ставить на ноги надо

Трех сынов желторотых своих,

И еще для сердца надсада:

Прокричать или выдохнуть стих.

Я вбираю апрельскую талость,

Тороплю на душе ледоход.

Почему же щемящая жалость

Не проходит и вряд ли пройдет?

Жаль, на убыль знакомые лица,

Как Саврасов, уходят в запой.

Трезвый я, но хотел бы опиться

Нынче талой апрельской водой.

…В душу смотрится даль. И намедни

Я увидел себя на просвет —

Далеко-далеко мой последний

Вешний полдень и тающий след.

 

 

Асфальтовые сны

 

1

Хотели обидеть, назвав куликом

Деревни в глуши, где тайга да болота.

Я мог бы крестьянствовать там мужиком,

Но стал куликом и запел отчего-то.

Я топи хвалю:

вдруг попросит опять

Раненый Пушкин морошки подать.

 

2

Охота до боли обжечься крапивой,

Асфальт проклиная, расстаться с квартирой

И выпарить в бане удушливый бред

И радуг бензиновых запах и цвет.

И крик петуха мне услышать охота,

Плечо раззудить до соленого пота,

Ладони мозолить упругим веслом,

Сырые туманы сушить над костром,

Печали свои утолять только квасом —

Просторное время в деревне —

с запасом:

Зрить в корень, учась у простых мужиков,

Я там отделю корешки от вершков.

 

3

Свет не застит асфальтовый бес мне,

Вряд ли сможет в подъездной бездне

Приручить или сбросить на дно.

И я в угол не загнан, пока есть

Уголок, где, по-женски ласкаясь,

Гроздь рябины стучится в окно.

 

4

Даже нынче,

в разгул ширпотреба,

Лен цветущий сливается с небом

Там, где сводят

с концами концы.

Между этих лазурей двух древних

Бьется малое сердце деревни,

На моем оставляя рубцы.

 

 

***

 

Над деревней, без вести пропавшей,

Зря скворцы кружились по весне.

По деревне, жилы надорвавшей,

Не объявлен траур по стране.

 

 

Читая Пушкина

 

«Уж небо осенью дышало…» —

Я Пушкина читаю вслух.

Классический российский дух

В родных местах берет начало,

Где даль в пергаменте веков,

Где грань веков стирает осень,

И формы древних облаков

Не старят нынешнюю просинь.

Желтеет лист в березняках,

Его сквозняк в архив уносит,

Замшела бронза на стволах

Литых в иных столетьях сосен.

Пора судам в былые сны

Вновь якорь бросить у причала,

Мне вторят вслух мои сыны:

«Уж небо осенью дышало…»

 

 

***

 

Художнику Николаю Кальницкому

 

По-русски щедрый листопад

Позолотил бульвар задаром,

С утра блестит его наряд,

Как медный бок у самовара.

И в дождевую бочку лист

Упал. И срубы почернели.

Темны стволы раздетых лип,

И в парке вымокли качели.

Отмыт дощатый тротуар

Ночным дождем от желтой глины,

Стоят у входа на базар

В прозрачных склянках георгины.

Люблю я поздние цветы

В умытых тарских палисадах,

Старушек с ликами святых,

С щемящей жалостью во взглядах.

Осенний свет вбираю впрок,

И век не кажется жестоким,

Когда мне дарит городок

Дожди, дворы и водостоки,

И прель листвы на мостовой,

Палитру, кисти и этюдник

На трех ногах, такой чудной, —

Мой друг художник тоже чудик.

Неравнодушен я к холстам,

Где краски те, что под ногами,

Где входишь в осень, будто в храм

Под золотыми куполами.

 

 

***

 

Отдымили костры в огороде,

Лишь морковь догорает в земле.

К нам, язычникам, осень приходит,

Чтоб гадать на огне и золе.

И рябина победное знамя

Развернула у окон моих,

Всюду просит осеннее пламя

Новой жертвы, даров дорогих.

Дни сгорают, но каждый оплакан

Непроглядною тьмою ночей,

И однажды приснилась мне плаха

И багряные листья на ней…

Привыкать не хочу я казниться

По ночам и стократно на дню,

Улетают озябшие птицы,

Я иду поклоняться огню.

 

 

***

 

Мы встретились. Оба — с зонтами.

А раньше был зонт на двоих...

Синеют круги под глазами.

Твоими. Напротив моих.

 

Что было у нас? Три ступени

Крыльца из скрипучих досок,

Да листья моих откровений

Еще золотили порог.

 

Опять мы одни. Рядом — осень.

Дождливая. Вот и молчим.

Скажи, кто кого из нас бросил,

А кто, как и прежде, любим?

 

 

***

 

Весна взрывала юность почек,

Бульвар прозрачно зеленел.

«Ты много места, мой дружочек,

В моей судьбе занять сумел». —

Шутя или всерьез сказала?

Я обмануться был не прочь.

Прошли мы только два квартала,

А я потом не спал всю ночь.

 

 

***

 

Быть угрюмым — дурная привычка,

Но я глубже дышу, чем вчера,

Нынче солнце с пасхальным яичком

Вдруг сравнил почему-то с утра.

Я проселки прошел не заочно,

Горьким дымом весенним дышал,

Вербным днем у размытых обочин

Я и вербу, и веру искал.

Шел без компаса, душу пытая

Долгой верностью грешным местам.

С верб летела пыльца золотая

На дорогу, ведущую в храм.

 

 

***

 

Грустят скворечни.

Из труб — дымы.

Я в доску здешний —

Надев пимы.

Дотлели угли

Моих рябин.

Теперь смогу ли

Не пить злых вин?

Себя мытарю

Я, впрочем, зря:

Скрипит вся Тара

Снежком с утра!

По первозимью

И я — за дверь,

На схватку с жизнью

Крадусь, как зверь.

 

 

***

 

Вся в снегу поленница,

В инее дрова,

Серебрит метелица

Тару с Покрова.

Наберет Медведица

Полный ковшик звезд.

И тогда пригрезится

Чудо в Новый год.

 

 

 
   
 

Проталина\1-4\16 ] О журнале ] Редакция ] Контакты ] Подписка ] Авторы ] Новости ] Наши встречи ] Наши награды ] Наша анкета ] Проталина\1-4\15 ] Проталина\3-4\14 ] Проталина\1-2\14 ] Проталина\1-2\13 ] Проталина\3-4\12 ] Проталина\1-2\12 ] Проталина\3-4\11 ] Проталина\1-2\11 ] Проталина\3-4\10 ] Проталина\2\10 ] Проталина\1\10 ] Проталина\4\09 ] Проталина\2-3\09 ] Проталина\1\09 ] Проталина\3\08 ] Проталина\2\08 ] Проталина\1\08 ]

 

© Автономная некоммерческая организация "Редакция журнала "Проталина"   29.09.2013